Тисовая медовуха

На праздник Святой Криспины всегда собирается довольно много народу, по местным меркам. Приезжают даже гости из окрестных городков, устраивается ярмарка. Тис вполне нормально чувствует себя в людской толпе, а вот некоторые люди из толпы, кажется, чувствуют себя не очень спокойно по соседству с Тисом. Эмми осталась дома - засела в последнее время за какие-то мудрёные книжки. Майра на празднике с родителями, Анка с утра наладилась в Генрибург, но Рэмс рядом - волосы в хвост, выбившиеся пряди заправляет за ухо. Слух у человека орочьему не чета, но и Рэмс различает обрывки речей вокруг. Очень разные. - Господи, и ушастый тут, постыдился бы... - Да нормальный парень, живёт-работает, плохого-то ничего... - Пхах, не волнуйся, деревянную-то он один хрен не съест... - Мам, а девочки говорили, что на самом деле с Криспиной было совсем по-другому... Рэмми беспокоится насчёт Джима, Здоровяка Дэна и пары других горлодёров, которые вполне могут оказаться поблизости на празднике при большом стечении народу, но Тис говорит: - Поглядим. Действительно, Дэн и прочие периодически громко возмущаются, но предпочитают делать это издалека. - Позже, может, кто из самых брехливых с духом и соберётся, дак ведь и мы же ненадолго - только на Кхрыспену поглядеть, - объясняет Тис. - Пустолаям вроде этих, им порядочно собираться приходится. Дух-то у них не от сердечной жилы обычно бывает, а от спиртных паров. К вечеру, да по ярмарке, некоторые может и созреют на орка попереть, да будто стану я их тут дожидаться, как же! Вольный день по вечеру можно же и по-другому разменять, правда? - Ну а то, - от последней фразы Рэмса пробирает под самую кость, до звериного тепла в животе и холодка по шее. - Можно. *** Когда из Божьего дома под особенный звон выносят деревянную статую Кхрыспены, её приветствуют криками радости. У людей считается, что это не просто раскрашенное подобие. Должно быть, так и есть. Тис рад её видеть на солнечном свету, в такой славе и милости. Да, о синем плаще и жёлтых длинных волосах орчатам пели старшие. И о человеческом сердце, которое приняло весь немаленький клан и каждого в нём , как родители любят свой выводок... (Тис прекрасно помнит: от его нэннэ Идхри можно было дождаться вдвое "Я ОТКУШУ ТЕБЕ ГОЛОВУ!!" против каждой ласки; но ещё прежде первых драк орочьи шкодливые маляшки довольно быстро учатся бегать заячьим манером и прятаться буквально на ровном месте, а уж дети Идхри-Челюсти в обоих этих искусствах бывали исключительно хороши. И Гром сильно знал, что нужно делать, если Идхри развоюется, это тоже было частью их дружного пляса. Как бы там ни было, ни одной мелкой откушенной головы за Идхри, конечно, не числилось. И крепче крепкого помнит Тис: тёплый бок родной запах красивое худое лицо с тремя глубокими бороздами вдоль челюсти большие рыжие глаза серебряный голос щедрую грудь под двухрядным костяным ожерельем сильные руки, протягивающие ему на раскрытых ладонях первый настоящий нож - тёмное лезо на простой костяной рукоятке...) И когда статую святой проносят мимо, Тис вместе с другими тоже тянет руку - касается края её тёмно-синего одеяния, взглядывает в лицо снизу вверх, закинув голову, как когда-то смотрел, бывало, на Идхри. Кхрыспена улыбается ему растерянно и ласково, своя, своя, насовсем своя, прямиком из песенной были. *** - Значит, так: сперва всё обсудим, а потом уже и языком твоим займёмся. Со свежепроколотым языком не очень-то поболтаешь, - говорит Гас. Он рад видеть Анку, рад, что проколы хорошо подживают, а от Анкиного взгляда ему делается разом тепло и немного тревожно. - Я много рисовала, пока дома сидела. Вот эту на плечо себе хочу, а эту - на бедро. Показывает: приветливо улыбающаяся в сорок зубов гиенья морда и ярко-лиловая прыгающая лиса. Рисунки, конечно, несовершенны, но уверенно харизматичны. - Лихо, - щурится Гас. - До ума чутка доведём - отчего же не набить. Размер ты взяла хороший. С первыми татуировками люди часто мельчат, но ты же у нас отчаянная - Лексей прямо этим словом вчера тебя и записал. Договариваются начать через две недели, когда с языка окончательно должен спасть отёк и Анка придёт менять штангу на ту, что покороче. - Я бы с лисички вдоль бедра начал, если уж осторожничать, - говорит Гас, - но ты сама смотри. Анке нравится такой подход - равный и серьёзный. Она и сама не могла выбрать, с которой зверюги начать, и благодарна мастеру. А ещё её веселит мысль о том, сколько мальчишек в Санта-Криспине потеряли бы самообладание от идеи взять да подержать саму Королеву за бедро, в то время как для Гаса подобные вещи - обыкновенный рабочий момент. Когда подробно обговорены все необходимости, Гас спрашивает: - Ну, остались ещё вопросы, прежде чем язык тебе продырявим? И тогда Анка спрашивает: - А что нужно для того, чтобы научиться твоему ремеслу? Людей дырявить, татуировки делать? - Ну, для пирсера неплохо бы медицину хоть по минимуму - я вот фельдшер по диплому. Для татуировщика главным образом прямые руки нужны, из плеч желательно. И рисовать. Ну, и за профессионалом мастерства набираться, а то, ха, слухи ходят - самоучки что-то у нас иногда переломами рук страдают, ума даже не приложу почему. - А возьмёшь меня в ученицы? Рисовать мне нравится, и неплохо вроде выходит. "Нет, - думает Гас. - Не возьму. Ты, кажется, влюблена в меня, а я для тебя всё-таки староват буду. Да и человек я так себе, дурацкий. Совсем не такой, как тебе показалось. Держалась бы ты подальше от взрослых дядек". "Да, - думает Гас, - возьму. Мне есть чему тебя научить, соколёнок, а судя по рисункам, у тебя твёрдая рука, не говоря уж о стальных яичниках. С твоей любовью-морковью мы уж как-нибудь разберёмся". - Нарисуй мне за две недели эскизов, - ворчит мастер. - Таких, чтоб тебя саму впирали. Не меньше десятка. Придёшь за лисой и короткой штангой, покажешь. Удивишь меня - тогда и узнаем, захочешь ли ты чему-нибудь выучиться. *** На другой день Рэмми свободен - его упряжка в "Шиповнике" начинается со вторника - и Эм после обеда просит брата помочь ей отнести старые детские книги в Армию Креста. Мама давно уже просила Эмми разобраться с её завалами на книжных полках, и о чудо - Время Наконец Пришло. Конечно, всё это отвлекает Эм от Действительно Важного Вопроса, ради которого она и закопалась нынче в энциклопедии и учебники для старших классов, но и прогуляться немного не повредит. Тащат по рюкзаку и ещё по большой сумке. - Не жалко всё отдавать? - спрашивает Рэмс. - Скажешь тоже! Да половину я бы вообще СОЖГЛА, - отвечает сестрейка. - Дарёные... про принцесс этих унылых. Действительно стоящих книжек-то я оставила, с десяток. Ты их ещё вслух когда-нибудь читать будешь, Рэмс. Орчатам своим... Брат краснеет отчаянно, чуть не роняет сумку, посмеивается. - Ай ну ты скажешь... - Я ещё и не то скажу, - Эмми перебирает ношу в другую руку, разминает затёкшие пальцы. - Только сперва надо как следует выяснить... В Собрании госпожа Каушик благодарит их, предлагает морсу ("спасибо, было бы здорово") и присоединиться к молодёжной группе - обсуждают вопросы целомудрия в современном мире. - Да нам пора, - отвечает брат. - Э-э-э-э, Рэмс бы за эту тему обсуди-и-ил, - веселится Эм. - Эмми!!! - Да шучу я, шучу. Горхат Нэннэ, от того, что хоть одна душа в нашем городе про нас с Тисом так шутит, у меня будто вдвое сил прибавляется, - думает Рэмми и лишь погодя отмечает: - я что, подумал "Горхат Нэннэ"?.. *** Сестра и брат идут мимо старого моста, когда раздаётся пронзительный свист. Рэмс ощущает больно толкнувшееся сердце и леденеющее нутро. От реки перед ними выворачивает Джим с поджившим рубчиком поперёк брови, с ним Айзек, ещё Флай - мальчишка парой лет помладше, и последним за ними тащится Савелий. И у всех, кроме несчастного Сава, вид такой, что о намереньях догадаться нетрудно. - Попался, предатель, - выговаривает Джим. - Видел бы ты сейчас свою рожу... кстати о рожах: вас с сестрой точно в детстве не перепутали? Гляньте-ка, ребята, ну и кто из них девка?! Айзек и Флай ржут. - Не вопрос, Джимми, - Рэмс скидывает рюкзак, встряхивает плечами, - мало я, хрупкая девушка, в тот раз тебе наваляла, так ты теперь добрать хочешь? Мне не трудно. А сестрёнку я домой отправлю: она помощнее меня будет, не ровён час - так тебе вломит, что вконец опозоришься. - Она тоже предательница, - говорит Джим почти нежным голосом, а Флай и Айзек заходят с боков. - Эм. Беги, - выдыхает брат. *** Эмми достаточно слышала о себе, какая она тяжёлая и неуклюжая, но сейчас у неё крылья. Со словом брата она разворачивается и бежит, как никогда в жизни. Айзек и Флай бросаются за ней, но Рэмс сбивает Айзека с ног. Возле первого переулка Флай дотягивается схватить Эмми за пустой рюкзак, но она вмиг выпутывается из лямок, преследователь спотыкается, падает, разбивает ладонь - и решает вернуться туда, где найдётся развлечение поинтереснее, чем гоняться за этой неожиданно шустрой уродиной. У Эм в голове удивительно ясно. Напрямик через переулок, пересечь Себастьянов ручей и дальше всего две улицы - и очутишься у скобяной лавки. До всяких взрослых ещё пойди докричись. Когда летит дерьмо на ветряную мельницу, они бывают такими тупыми! Тис поймёт сразу. Рэмса не бьют - он сражается. Эмми не убегает - она несёт весть. *** Тис замирает. Вытягивается напряжённо, как делают легавые псы. - Парень, ты чего? - Волкова отчего-то пробирает самый настоящий страх. Орк оборачивается к нему, но взгляд незрячий. - Неладно, - произносит Тис и идёт к окну. - Тебе плохо, что ли? - спрашивает Том, но орк молчит, и от этого ещё страшнее. Джонси забирает покупки и поспешает к выходу, оборачиваясь на этого... этого... Через несколько долгих минут на другой стороне улицы появляется Эм, запыхавшаяся, красная, ноги вымочены выше колен - и Тис бросается навстречу. - Там Джим... с приятелями... и Рэмми... где старый мост, - кричит она. - Бежим, покажу короткую дорогу! - По следу найду, - говорит Тис, - отдышись, ррхи. И орк бежит ясной тропой верхнего чутья. Пара улиц, в два прыжка через широкий Себастьянов ручей, потом переулок... На дорожке берегом Лимма видны несколько маленьких тёмных пятен. Пятеро были в плясе, нет, четверо - пятый только мялся около, потом одного сбили с ног и потащили под мост, Горхат Нэннэ, да какой же это пляс, когда трое против одного против одного единственного что это на земле яркое почти в кипреев цвет длинные пряди срезанные вкривь и вкось почти под тёмный корень что это *** Звуки под мостом разносятся гулко и жутко. - Джим, да хорош, хватит с него, - бормочет Савелий. - Я тебя не спрашивал, сказано тебе - держи!!! Айзек и Флай больше не ржут. Недомерок оказался действительно зол драться, Флай до сих пор даже подскуливает, швыркает красной юшкой из-под носа, но на ногах у этого конопатого сидит исправно. Джим вытирает выкидной ножик об футболку прижатого к земле - счищает прилипшие линяло-лиловые волосы. Конопатый глухо рычит, не по-людски, а Джим вздёргивает ему, рычащему, голову, держа под подбородок, и говорит: - Ну что, орочья подстилка. А хочешь, я тебе ещё ноздри подрежу, как у этой твари? Ему понравится... Савелий собирается немедленно послать Джима на хрен, встать и уйти. Савелий на такие поганые дела не подписывался. Если Джиму так охота загреметь в тюрьму для малолеток или вернее всего прямиком в психушку, то и пожалуйста, а у Сава ничего подобного в планах нет! Надо сказать ребятам - да что мы его слушаем, Джим совсем уже кукухой поехал! Ну хватит тупить, Сав!! Давай! Савелий набирает воздуху, чтобы всё-всё высказать, чтобы прекратить этот ужас, пока не дошло до совсем непоправимого, поднимает взгляд - и видит, как к ним идёт Смерть. Хищной, бесшумной орочьей походкой. *** Айзека будто ветром сдувает, на бегу он держится за отбитую бочину, Флай двигает за ним, размазывая кровь из носа тыльной стороной ладони, но Джим стоит, вцепившись в свой дурацкий ножик, и глядит на орка, будто заколдованный, а Сав настолько перепуган, что не может даже пошевелиться. *** Тише, тише, Тис, дитя младшей ветки Штырь-Печени, тише Вожделенный жив Если ты убьёшь сейчас этого плюгавца, то потеряешь всё Тише, тише *** - Хотел орка - я здесь, - говорит Тис Джиму нараспев. - Краской двери пачкать и камешки кидать тебе мало было... Ну вот, я пришёл. Только плясать мне с тобой невесело, падаль. Джим роняет ножик. Тис даже толком его не бьёт. Начнёшь бить, ведь потом не остановишься: перед глазами брошенные наземь лиловые пряди шевелятся от ветерка. Тис толкает Джима на землю, поднимает за шею, бросает снова, поднимает, и опять, и ещё раз. Джим не пытается защититься, только лицо закрывает руками. Это похоже на какую-то жуткую игру. "Джимбол", - думает Сав и трясётся от беззвучного хихиканья. - Никакого веселья, - говорит Тис, наконец оставляя Джима лежать у разрисованной бетонной опоры. - Сам видишь. Ничего не получается. "Теперь моя очередь", - понимает Савелий, когда орк разворачивается к нему. Нет, не к нему. Оказывается, Рэмс сидит рядом, подтянув ноги. Орк протягивает конопатому руку, помогает подняться. Они обнимаются. - Сав меня не бил, - выговаривает Рэмс. Будь на то у Савелия власть, он тотчас бы произвёл конопатого в святые. - Он держал, - уточняет орк, и Савелий плачет. - Исчезни, - советует орк. - и падаль с собой прихвати. *** У Рэмми заплывает глаз, разбита губа, несколько коротких порезов на скальпе и ушибы там и сям, но в остальном всё не так плохо. Тис помогает ему умыться из реки и они идут прочь. Сейчас их не заботят взгляды нечастых встречных Тис нёс бы вожделенного сам всю дорогу, но тот держится воином. Тис поднимает его на руки только чтобы пересечь ручей, там всё равно вокруг никого нет. Боевой мой, гордость моя, всё хорошо, всё хорошо, даже сейчас, когда так плохо. Сейчас ещё только часа четыре или половина пятого, но Том Волков закрыл лавку, и они с Эм ждут, сидя на ступеньках. При виде брата Эмми всхлипывает, поднимается обнять. Тис обоих прижимает к себе. Глядит на Тома. - Я работу не закончил, - говорит орк. Волков на него только рукой машет. - Мы на чердан пойдём, - продолжает орк. - Можно нам питья горячего? - И льда ещё - приложить... пожалуйста, - добавляет Эмми. Том кивает: - Сейчас сделаю. *** На чердане Тис отводит Рэмми в душ (трубы шумят как проклятые), даёт переодеться в своё, чистое. Эмми тоже надо бы переобуться и сменить джинсы, вымокшие по бедро, и Тис вручает ей пару носков поновее и дарёные портки облачной масти, которые будут гожи ррхи в поясе - а штанины можно и подкатать. Том приносит пакет замороженного горошка, согретый чайник, стаканы и заварочные пакетики. Обкорнанный парнишка помалкивает, глаза сухие, изредка только вздыхает судорожно. А вот сестру его начинает уже помаленьку колотить. - Что с подонками сделал? - спрашивает Том. - Жить будут, - отвечает орк. - Чего доброго, и ума наживут. - Я внизу, если что, - говорит Том. Этих троих надо оставить в покое, быстрей отойдут, чувствует он. - Спасибо, - второй раз Тис разменивает Волкову это человечье слово. *** Рэмс глядит на себя в маленькое зеркало над раковиной. У подбитого глаза - пакет с горошком, обёрнутый маленькой наволочкой. Криво усмехается. - Сейчас поправим, - обещает орк. Размыливает единственному остатки волос. Забривает аккуратно, не торопясь, своим точёным лезвием, бережёт, где ранено, обтирает мокрым полотенцем. Зализывает следы поганой Джимовой выкидухи, где сочатся. - Так получше, - говорит Рэмс. - Они отрастут, - говорит орк. - Отрастут, - соглашается Рэмми. И тут морская вода за его глазами пробивает плотину. *** - Ррхи, слышишь, да он у нас воин - в любом клане гордились бы, - рассказывает Тис. - Трое те дурней долго кулаки его помнить будут. На кого пошли! А четвёртый - вроде и в уме, да робок больно - тоже небось не забудет, как Рэмс его словечком от лютого орка спас. И тебя, ррхи, я теперь вечно перед Горхат Нэннэ хвалить буду, за быстрый ум, за крепкие ноги - не всякий вашего племени через ручей напрямки бы полез... Чай допит. Сидят на матрасе рядком, прижавшись, Тис слегка покачивает обоих: всё хорошо, всё хорошо, даже сейчас, когда так плохо. А с левой руки под жестокими пальцами - Рэмс, его ямка под затылком, открытая, голая, нежная, такая нежная.