Тисовая медовуха

За несколько недель на чистой жратве, без людских зелий, любой из выкормышей Тшешша делается веселей, но не Марина. После сильного полегчания - цел, здоров, у своих, Тшешш даже трёпки не задал, Вертай с матраса не гонит - теперь снова что-то хандрит Марина. Волосы после ночи плетёт в две толстые косы, а взгляд неприкаянный. Рано по утрам Вертай берёт Марину с собой в парк - бегать. Люди так делают, чтобы кровь не застаивалась, а молоденькому орку оно и тем более пойдёт на пользу, и так по полдня в квартире сидит, - думает Вертай. Бегает Марина замечательно. А если забраться подальше, в самые безлюдные части парка, то можно и поиграть, подраться. Сила в Марине - как будто даже не от сахарных его жил, а прямо от ярого сердца. Вертай не знает, как тогда, три года назад, Марина его на себе вынёс, оглушённого, беспамятного - но сейчас оба орка радуются этой гибкой пружинистой мощи. Пожилой мужчина, выгуливающий на поводке терьера, сперва пугается. Кажется, он стал свидетелем нападения? Но маленькая девушка в серых спортивных штанах и зелёной майке швыряет кубарем через себя здоровенного парня, и они оба, кажется, смеются. - Всё нормально, миз? - на всякий случай спрашивает собачник для очистки совести. Девушка быстро поднимает на лицо тёмную повязку до самых глаз и отвечает странноватым, глухо рокочущим голоском: - Пррекрасное утро! - Всё хорошо, спасибо, - произносит большой парень, вставая. Девушка подбирает с травы спортивную курточку, продевает в рукава длинные и какие-то пятнистые руки. Оба идут на дорожку и убегают прочь - не привычной утренней рысцой, как обыкновенно и бегают в парке, а настоящим бегом, размашистым и неутомимым. *** - Ни на что я не гожусь, - говорит Марр своему отражению, когда радость бега и поединка понемногу выветривается из его тела. Вертай ушёл на работу к Джекки в отдел, говорит, они готовятся проверить и при случае прижать одно заведение, где помимо разрешённых собачьих боёв вроде бы ещё какого-то орчонка на цепи держат. Хотя этого цепного, возможно, и на потом отложить придётся - Тшешш-Злобарь нынче ходит мрачный и сосредоточенный, подтягивает своих со всего города, планирует что-то большое. Марр и не надеется, что его возьмут. Да куда его такого пристроить... Ни на кассу, ни в грузчики, ни на стройку, ни в охрану, ни в казино, ни даже в ставочные бойцы (где двое дерутся, а люди деньги ставят) он, пегое не пойми что с орочьей мордой, конечно не сгодится. Умным ребятам Джекки из общих денег помогает пойти на какие-нибудь курсы, чтобы получить человечью работу рангом повыше, но Марр знает, что не особенно сообразителен. Разве что готовка ему довольно прилично стала удаваться, но ведь и в кухари его с такой кожей-рожей не возьмут. Теперь Марр многое видит и понимает яснее, чем прежде, и от этого понимания ему что-то совсем не весело. Доктор Клара ему, конечно, врала. На нём ведь всегда всё очень хорошо заживало. Доктор Клара зачем-то позволяла пежить и полосовать его шкуру, и только выдала в утешение дурацкие маленькие ушки и круглую человечью грудь, чтобы он терпел, пока его совсем до мяса не дошлифовали бы, наверное. Просто тогда у него от сонных таблеток и разных зелий совсем башка была ржавая, смекнул бы раньше - утёк бы уже давно. И всё равно - куда ему податься, такому корявому? По-орочьи как жить - не помнит, а по-людски - не сумеет. Марр вспоминает добрую Эйрин. Она, конечно, не знала, что доктор Клара обманывает, а то обязательно бы всё ему рассказала, и они вместе бы что-нибудь придумали. Эйрин его жалела, может быть, почти любила... Ну что толку теперь-то об этом размышлять? Марина, один из лучших выживших бойцов "Жнеца" за всё время существования отряда, сахарная жилка, меченый древним священным безумием воин, меткий стрелок и легконогий охотник. Не вожделеющий никого и ничего, кроме нежной своей мечты о прекрасной и гладкой настоящей женщине - и Марр даже сам никак не разберёт, хочет ли он быть с нею рядом плоть-в-плоть или стать ею самому... Но мечта разваливается. Надо было раньше догадаться... люди ведь совсем, совсем другие. Какой он всё-таки глупый. Настоящие людские женщины любят только настоящих мужчин, а Марру таким не сделаться и подавно, хоть расшибись. Ничего не выйдет. Глупо было надеяться на иное. Он бы ушёл куда ноги понесут. Может быть, отправился бы в тот маленький городок, где тихонько живёт Тощой-ррхи, и даже совсем не прячет от людей своего лица и шрамов - Жарый рассказывал... Он бы ушёл, раз ни на что стоящее не гож и никому не нужен. Но Вертай... *** Дел у Анки по горло. Строго говоря, дел всего два, но зато каких! Ухаживать за проколотым языком (сегодня уже значительно легче, отёк спадает и прокол почти не болит) и рисовать. С мамой и отчимом общаться ей совершенно неохота. Одно хорошо - они и сами к ней не лезут. Отчим напускает на себя оскорблённый вид, а мама... мама, кажется, Анку просто боится... Каждый рисунок в голове выглядит намного более впечатляющим, чем выходит потом на бумаге, но это ничего. Анка не сдаётся. Ей нравится рисовать сердитых и отважных зверей - зубастых хищников; каждому она старается добавить небывалого цвета, дополнительные глаза, лапы или рога. Анка терпеливо перерисовывает одну и ту же идею по нескольку раз. Она знает, что рано или поздно всё получится. В конце концов, она никогда не бросала свои "детские каракули" надолго, пусть ОНИ и считали это довольно бездарной тратой времени. Перед тем, как пойти обедать, Анка чётко и внимательно произносит несколько скороговорок - раскачивает артикуляцию, чтобы в случае чего не шепелявить. Старается не чиркать длинной штангой по зубам. Всякие "невелик бицепс у эксгибициониста" и "их пестициды не перепестицидят наши по своей пестицидности" уже получаются совсем гладко, и Анка очень собой довольна. Ну что же, можно идти. - Я всегда знал, что добром это не кончится, но я не думал, что всплывёт такая мерзость, - говорит отчим. - слышишь, Анна? Орк сегодня едва не убил Рэя Гжецки. - Что за чушь, - отвечает Анка, аккуратно прожевав и проглотив кусочек варёной картошки. - Но и это ещё не всё... - Саймон, может, не надо говорить об этом за столом... и потом, это только слухи, - говорит мама. - Девочка должна знать, с кем она хотела, хм, водить дружбу, - произносит отчим с очень серьёзным выражением лица. А в его голосе Анка слышит почти нескрываемое удовольствие. - этот странный соседский парень с орком оказались совсем не друзьями. - Да ну. А кем же тогда? - осведомляется Анка, сощурившись. - Пнём и стоп-сигналом? Чучелом ти-рекса и половиной кирпича? *** - Ну и что же мне с тобой делать, Тис Штырь-Печень? - спрашивает шеф Нортон. Орк сидит неподвижно, таращится на Мэтта из-за решётки. При задержании орк не сопротивлялся, хвала Господу. Футболки на нём нет, свою он снял, чтобы прижать Рэю Гжецки кровящую рану на скальпе до приезда скорой. Уже в участке умыться орку позволили, а вот рубашки для него пока не нашлось. - Трое свидетелей утверждают, что Рэй сам первый к тебе полез, - говорит Нортон. - Я только оттолкнул, - выговаривает этот Штырь-Печень негромко и очень внятно - Мэттью невольно вспоминает, как в первые дни речь орка почти невозможно было разобрать. Ишь, научился... Хотя и клёкот, и эдакий "щебень во рту" всё ещё слышны, может быть, из-за клыков. - Я только оттолкнул. - А ещё два человека клянутся, что об кирпичный уголок ты сам его и спровадил, - добавляет Мэтт. Орк вздыхает. - Я что-то не то сказал. Не знаю. Я не бил, но виноватый. Не поспел удержать. Тем двум "очевидцам" у Нортона ни на грош настоящей веры, потому что, во-первых, находились они далековато от самого действия - наискосок через улицу, а во-вторых и в-главных, потому что это были Денис Оке с закадыкой, которые против любого иностранца или иноверца в чём угодно бы присягнули, не то что против целого орка. Хорошо, что с Рэем, по-видимому, всё обойдётся: кожу содрал здорово и сотрясение мозга заработал - как пить дать; зашьют, подержат недельку в генрибургском нейрохирургическом отделении, приятного мало, но вроде ничего страшного. А вот хреново то, что ещё до приезда врачебной помощи господин Гжецки быстренько очнулся и как принялся вещать насчёт своего единственного сына, которого-де орк растлил и опоганил... Так потом до самой больницы и не затыкался. Винить его, конечно, не приходится, в его-то состоянии, - но ещё до вечера весь город будет знать про орка и мальчишку. А у Нортона только три человека против всего этого бардака... - Он к тебе подошёл насчёт своего сына поговорить? - спрашивает Мэтт. - Не... сам удивляюсь. Он про Эмми. Про нашу сестрейку. Я не знаю, что пошло не так. Тис рассказывает. Нортон слушает очень внимательно. В конце концов, мудрые законы и г у м а н н ы е установления, вроде права на адвоката и прочего в таком же духе, относятся только к людям, отчасти - к дварфам и к другим полезным расам, но никак не к последышам беззаконного племени... И всё-таки Нортону хочется понять. Может быть, из-за Тома. Тот за Штыря считай как за родного заступался. Или из-за... Орк рассказывает неторопливо и будто бы совсем о другом. О возрасте перемены клыков и первой спелости плоти. О двух старших детях своих родителей. Ещё - о том, что могло ждать взрослого орка, посягнувшего на подлетку - людской закон сразу кажется Мэтту весьма мягкосердечным. Потом говорит про девочку. Какая она умная, какая внимательная и бесстрашная. Как повезёт тому человеку, которого она выберет через несколько лет, когда хорошо наспеет и если захочет... Он не оправдывается и не мнётся - просто говорит, едва заметно покачиваясь в ритм своим словам, и шеф Нортон ловит себя на том, что вполне верит орку. Судить об этом рано - сперва узнаем, что выяснит Дженнифер - но ощущение правды очень сильно. Конечно, Мэтт не намерен слепо доверять какому-то там ощущению. - А с парнем ты что натворил, дурак ты грешный?! - спрашивает Мэтт. - Ты хоть понимаешь, что спокойной жизни ему здесь не дадут? - Мы попробуем, - говорит орк, откидывая длинные косицы с плеч за спину - жест выходит решительным. - К нам привыкнут. - Ох, ну что же ты такой тупой, - Мэтт на секунду даже прикрывает глаза рукой. - В этом городе ты по-любому не останешься. Если сержантка Холлихокс мне подтвердит, что твоё общение с Эммой Гжецки не выходило за рамки дружеского - ладно, шут с тобой, забирай свои вещички и катись. Я имею полное право тебя отсюда выселить, и поверь - это самый лучший вариант. Скорее всего, я тебе просто жизнь спасаю, соображаешь ты или нет. Но если у нашей Дженнифер будут хоть сколько-нибудь серьёзные подозрения... господину Холту мы тебя выдадим преимущественно в виде отбивной. - Холту, - повторяет орк, насторожив уши. - Верно. Эксперту из Аргесты. Помнишь его? Штырь-Печень хмыкает. Ещё бы ему не помнить Джекки-Ублюдка. - А теперь скажи мне, большой человек. - Тис поводит плечами, дышит вглубь. - Ну добро, выгнал ты меня из твоего города, Холту сдал или пусть даже на суку повесил. И кто тогда сохранит моего вожделенного? Где твои люди были, когда эта падаль Джим со своей ватажкой против него одного попёрли? За семью его кто заступится? А у господина Тома Волкова под дверями ты сам, друг его, будешь по ночам сидеть, чтобы всякие ваши севляги ссыкливые чего не набедокурили? Нортон хмурит брови. В чём-то ушастый прав, но это же не значит, что он... прав. - Поздновато умничаешь, - ворчит Мэтт. - От тебя проблемы, а проблемы нам здесь и на хер не сдались. Знаешь ли, ещё лет - дай Бог памяти - лет тридцать назад один такой тоже пожаловал. Вот тот у нас считай и двух суток не продержался. Подрался с мужиками в закусочной, так старый шеф Пристли с... одним офицером его в дальний лесок вывез и три пули в башку ему всадил. После первых двух он ещё живой был. Поднимался, как заколдованный. Пел... Будь я проклят. Чёртово ваше племя. Господу вы такие уж точно без надобности... Ну, Пристли с тем салажонком его прикопали в неглубокой яме под муравейником, никто потом ни о чём и не спрашивал. И вот что я тебе скажу, Штырь-Печень. В моём городе такое не повторится. Поэтому так или иначе - ты уйдёшь. Орк молчит, взгляда не отводит. Потом спрашивает: - Его как звали, того орка? - Не знаю, - отвечает Мэтт. - А вот глаза у него были впрозелень.