Тисовая медовуха

Вот день, когда Лиза Коваль глядит на своих детей, мимолётно удивляясь – оба ведь переросли мать по меньшей мере на голову. Крупная и рослая дочка лишь немного пониже почти взрослого брата. Эм сегодня принесла из аптеки упаковку сушёной облепихи и мяту в пакетиках. Заваривает всё это в чайнике, обещая маме какой-то фокус, которому научил её новый друг – тот сногсшибательный взрослый красавец по имени Киф, который привёз детей домой. Они с Эм обещались переписываться. Рэмми кажется спокойным и сосредоточенным. Самостоятельно собирает документы для поступления в Соулу. В который раз идёт к полицейскому участку - пытается договориться и забрать хорунш, который Тис вроде как ему оставил. Ходит туда каждый день, иногда дважды в день - отрешённый, тихий, серьёзный. Волей-неволей поверишь, что были или до сих пор есть на нём какие-то чары. Сержантка Холлихокс как-то пробует его разговорить. Рэймонд Ратмир Гжецки, семнадцати полных лет, смотрит в ответ так, что Дженнифер понимает: не стоило и пытаться. Ох не стоило. *** Вот день, когда молодой старшак сбивается со счёта, сколько раз он рыком, пинками и подзатыльниками разгонял детей своего искалеченного племени, разнимал слишком люто дерущихся - и обнимающихся совсем опасно. Бьющимся в злобе, впрочем, бывает достаточно взгляда и слова. А вот оголодавшим по живому теплу... Марр и Морган делают что могут, но Тису на мысль всё чаще стала являться проклятая банка с "лягушачьей икрой", которую Тшешш подложил-таки ему в заплечник. Нет. Этого не будет. Орочья кровь должна светло гореть, а не гнить в живом теле. Вечером у костра молодой старшак поднимается во весь рост. - Эй, костлявые. Вы у меня всё поймёте. ПодЫмитесь к полной стати исправными орками. Я обещаю спеть вам всё, что помню, и буду повторять столько раз , сколько это понадобится. Но сейчас - сейчас я вас растанцую, не будь я Тисовая Медовуха! Ну?.. Морган встряхивает головой, улыбается всем лицом и начинает отбивать ритм ладонями себе по бёдрам. Первым к Тису в пляс бросается Кривда, наскакивает, занося руку для нешуточного удара - и тут же летит кубарем, хохоча. Через несколько мгновений танец кипит такой жизнью, что только поспевай, старшак, поворачиваться. Марина скачет бесом - следит за младшими, бережёт, а вот подхватывает и кружит лёгкого Чабху. Чаб заливается колокольчиком: Марр такой хороший и сильный... И когда пляс окончен, и юный клан сидит тесным кругом - орки переводят дух, чуть посмеиваются, сверкают глазами. Самая толстая сторожевая кошка, Журавка, вспрыгивает Моргану на плечо. Тис притягивает к себе под руки Скабса - осматривает подживающие язвы, смазывает их пережёваной травой гвинорой, как Гром учил когда-то в незабвенные времена. Клан ждёт песню или сказание. - А жил под этим небом один глупый орк, - начинает старшак. - И вот пришёл он в людской город, в город нэннэ Кхрыспены. Орку там никто был особо не рад, но всё-таки один старый торговец дал ему работу и кров, а великая книжная колдунья разыскала для орка удивительную книгу... Слушают. Каждое слово ловят. Костлявые. Родные. - Вот в один день орк пришёл на пустое искорёженное поле с сухой землёй и стеблями лисохвоста, а там стоял человек. Человек мастью в кипреев цвет... *** Вот день, когда Рэй возвращается в Санта-Криспину, чтобы узнать - Соня не собирается принимать его обратно; Соня считает его виноватым; Соня убила их нерождённое дитя, о котором Рэй даже не был поставлен в известность; Соня взяла отпуск за свой счёт и уезжает к морю с подругами, а когда вернётся - Рэю лучше бы держаться подальше. Рэй идёт по улицам, не выбирая, куда. Это ведь мог быть сын. Настоящий сын, не такой, как тот... Да как она могла. "А сам-то..." - неопределённая, но рвуще болезненная мысль бьёт и бьёт, не отвязывается. А сам-то. Сам-то. Ноги приносят Рэя к его прежнему дому. Из окна кухни пахнет знатной ковальской ватрушкой. Рэй не знает, что нынче стряпает Рэмми. А Эм заваривает очередной хитрый чай, рецепт которого пришёл с письмом из Аргесты. Сквозь приоткрытое кухонное окно слышно, как Лиза напевает старую песенку, кажется, из репертуара того рано умершего наркомана Арэммиса. Голос звучит задорно и звонко, почти по-мальчишечьи. Рэй какое-то время мнётся у дома Лизы Коваль. Затем идёт к старшей сестре Сине - попроситься пока переночевать. *** Вот день, когда Паола при редкой встрече с господином Джеком Холтом смеет обмолвиться: - Смотрю, у вас родня гостит. Скомканный плед на диване. Красная подростковая толстовка с капюшоном, переброшенная через спинку стула. Подозрительные пятна в ванной. Пачка шоколадных хлопьев на кухне. - Племяшка, - отвечает Джек Холт домработнице. - Живёт пока. Глядит женщине в глаза внимательно и с таким жутковатым ледяным любопытством, что Паола трижды успевает проклясть свой болтливый язык. Беляк, бледноглазый, цепной, выдержавший бессчётные травли псами, заевший насмерть несколько дорогих породистых собак, рваный поперёк и вдоль, едва встретивший своё четырнадцатое лето. Каждый день слагавший в неволе песню - всякий день по трепетной и прекрасной песне: о нежном танце пылинок в золотом луче; о неукротимой силе бледного ростка, пробившегося сквозь утоптанный земляной пол; о вымечтанном вкусе чистой проточной воды, который он уже почти забыл и теперь поёт о нём, чтобы помнить; о своём повторяющемся из ночи в ночь сне о Великом Аспиде... (- Эй, тебя как звать, храбрец? - Тшешш отмыкает замок на ошейнике альбиноса. - Глист Падла, - произносит беляк сипло). Вот день, когда Джекки серьёзно задерживается на работе против обычного времени. Беляк должен давно уже девятый сон видеть под своим пледом, он ведь спокойно остаётся один и почти никогда не пакостит где не нужно - хотя приучать пришлось жестоко, в ускоренном режиме и в обычной для Джекки-Ублюдка безжалостной манере. Но Глист Падла - глазища бледные на пол-лица - бросается к нему молча и страшно, и крепко обнимает поперёк туловища. Тшешш Злобарь, Аспид из клана Пожирателей Волков, лютейший колотила, которого все страхи земные и сами боятся до усрачки - замирает от ужаса, смешно растопырив руки. - А ну брысь, кого лапаешь, урод, рванина, пшёл на хер, убью, убью, я сказал!!! - рычит Злобарь, не шевелясь, только слегка наклоняет голову, чтобы уткнуться носом в белые жёсткие кудри. *** Вот день, когда старый кузнец смотрит на Рэмми глазами настолько тёмными, что и зрачков от радужки не различишь, а Рэмми произносит затверженную намертво фразу: - Ванн-Кхам Щучий Молот, Йорн из клана Красного Камня шлёт тебе своё смирное слово и просит наставить меня дурака всему, что положено знать орку. Позволь мне учиться у тебя. В память о Дарр-Кхаме, чьи глаза были так же черны, как твои. Кузнец щерит остатки зубов и уходит, не сказав ни слова. Только через полных четыре дня он подзовёт Рэмса к себе в жилую камору, сунет ему в руки щербатую кружку крепкого кипячёного чаю, обжигающую ладони, и велит рассказывать, с какого перепугу не жилося ему, пацану, спокойненько. Рэмми будет рассказывать. Ванн-Кхам будет слушать. *** Вот день, вернее несусветная рань, когда Тис просыпается от резкого и горячего запаха орочьей крови, и видит Марра. Бок его залит красным, в правой руке - узенький острый нож, а в левой - что-то округлое, твёрдое, беловатое и тоже в кровавых потёках. - Ты смотри-и, - говорит Марр. - Ни хрена она не человечья. Она вообще даже ненастоящая. Тис тянется к его ране - унять кровь, но Марр останавливает его руку. - Погодь, ррхи, - произносит он строго. - Там небось и вторая тоже такое же фуфло... погоди, ррхи. Я сейчас. *** Вот день, когда Анка впервые татуирует живую - и не свою собственную - человеческую кожу. На Гасе, оказывается, ещё полно свободных мест, которые ему не жалко отдать для Анкиного обучения. - Сама накосячишь - сама исправлять будешь, - предупреждает он. - Да не вопрос, - говорит отчаянная, натягивая чёрные текстурированные перчатки. *** Вот день, когда разносят почту. "Дорогой Киф, Спасибо тебе за рецепт, который ты прислал. Чай получился очень вкусный, всё так и есть - перчинка его совсем не портит..." "Осень у нас замечательная, только очень мокрая. После дождей вода в Лимме здорово поднялась, даже залило Новый мост, представляешь? У вас в Аргесте сейчас, наверное, красиво?" "Слышно ли что-нибудь про Тиса?" "Знаешь, я почти отучилась говорить "вообще" не к месту." "Рэмми пишет, что в Соулу неплохо и что бабушка твоего друга - действительно крутой старикан." "Как твоя Киса поживает?" В парке за окном квартиры О`Каллахана пылают клёны. Теперешняя гостья ещё крепко спит, а Киф на кухне комкает шестой тетрадный листок подряд - "Дорогая Эмми..." Человечья девочка - Гневная моя львица - *** Иногда для того, чтобы родилось что-нибудь прекрасное - песнь Призыва, татуировка, настоящий сцимитар, книга, новый клан, непридуманное дитя или своя же неповторимая жизнь - приходится отдаться собственной боли. Не терпеть её и не гнать, а отдаться, со всей своей силой и доверием. И вот приходит день, когда становится ясно: то, что гнуло тебя в дугу, било и выламывало до белых глаз, заставляло выпрыгнуть вон из кожи, выдрать одну за другой все тринадцать стрел из собственного живого мяса - это боль-благая, боль-рождающая, нхарр-нэннэй. В языках боящихся любой боли созданий обычно не так уж много слов для её пород, степеней и оттенков. К своему восемнадцатилетию Рэмми знает полные четыре дюжины имён боли на нескольких орочьих диалектах... и вдвое столько ругательств. И вслед за днём всегда приходит ночь. Нхарр-нэннэй цветёт благословением в каждом истинно вожделеющем. Двое в огромной ночи, далеко-далеко друг от друга. Молодой старшак. Человек, не побоявшийся орка - и даже себя самого. Они засыпают, не зная, сойдутся ли когда-нибудь их тропы воедино. Они засыпают - памятью о чистом и жарком смыкании жизней, танцев, тел. Они засыпают. Дыхание их глубоко и ровно. Горхат Нэннэ, да будет сон их тёмен, горяч и сладок; да будет легко их пробуждение.