Тисовая медовуха

(Это вроде не глава Медовухи и даже не часть эпилога, но история хочет быть рассказана ПРЯМО СЕЙЧАС аааа памагити) Кто в юном клане недобитков сравнился бы с Марром? С белобрыской Марром, жилкой сахарной, корноухим, легконогим? Да никто бы не сравнился. У орков вообще нечасто такая привычка водится - сравнивать. Не один Марр способен догнать карибу или дикую козу, но вот убить добычу без ножа, одними руками, мигом сломав животному крепкую шею - так только Марр умеет. Не один Марр умеет приготовить хорошую жратву, сварить прибавляющее сил питьё или испечь хлебчики из лопушиных стеблей, но Маррова стряпня веселит нутро по-особому. Костлявки сперва думали - может, Марр траву какую хитрую знает или зёрнышко, для вкуса; да ещё и вечно бормочет что-то, пока готовит - мало ли, ворожит? Стали следить - благо белобрыска отродясь никого не гнал прочь... Нет, не таит Марр никаких секретов, да и над пищей приговаривает примерно так: "беру, нарезаю меленько, ох сюда бы ещё зёрнышек анисовых, ну нет так нет, а вот лебеды бы, лебеды, смешное слово, ле-бе-дааа..." - то есть ну ничего хоть отдалённо напоминающего настоящие заклинания. Не один Марр может успокоить, утешить, уложить спать после кошмара, которыми почти все недобитки время от времени маются. Но про Марра поговаривают, что любой сонный морок боится его не в шутку, и что пегий маленький орк столько ночей провёл в смертном ужасе, что здорово поднаторел разговаривать с кошмарами на бессловесном их языке... Марр вырезает костлявкам короткозубые костяные гребни, ловкими пальцами разбирает колтуны, находит для каждого весёлое слово и обнятие. Лучше всех остальных умеет объясняться с Брысью и Крысью - даже успешнее Моргана; на охоте близнята первые за Марром, след-в-след. Любой из клана для Марра - "ррхи", от младшего Чаба до самого старшака. Только Магранха-Черепа белобрыска величает Морганом, как привык, да и то верно: Магранх ведь самый-самый старый. Луны ныряют в горизонт, и жизнь клана недобитков бывает трудна, но всё же это горячая орочья жизнь, а не тоскливое гниение. На третий год уже все костлявые перегоняют в росте сахарного Марра, но видит Горхат Нэннэ, ещё очень долго никто из них его не перепляшет. Пока во вчерашних подлетках бесится жгучая юность, пегий белобрыска процветает в самую пору, набирает терпкого сока. Иные, клыки переменившие, даже заглядываются. Но Марр мягко уклоняется от чересчур распахнутых драк, танцев и лукавых обнятий, улыбается необидно и чисто: "Прости, ррхи". Тепло рассказывает иногда о перелицованном друге, оставшемся в Аргесте, кличет его Ветром, Вертаем, Виктором, чает однажды с ним встретиться. Но и о том - без того сквозного тоскованья, какое можно услышать в песнях старшака на безлунную ночь. *** Чабха в эти три года подымается рослым, гибким, широкогрудым. Не узнать бывшего доходягу... Магранх говорит - может, Чаб и постарше был, чем казался, когда в отряд попал, да в рост не шёл из-за дурной и пустой кормёжки, а пуще того - от беды и неволи лютой, почти его сломившей. Теперь вон как выправился, отрадно и посмотреть. Этим летом клан кочует вдоль всего приграничья, старшак думает дойти до больших озёр на востоке. Заодно не грех и навестить кое-кого под Дарлингом - и в этот сторонний путь старшак берёт с собой только Чабху... Когда они возвращаются - на четвёртую ночь, не на третью, как рассчитывали, - клан видит большой прибыток. Костяное ожерелье на шее Чаба. Даже не полный ряд - меньше половины, но кроме старшака он отныне первый в клане с таким украшением. И некоторые части ожерелья ещё несут особый запах, и даже кажутся слегка розоватыми. Но прямо сейчас немногие рассматривают снизанные вместе тупые зубы и мелкие косточки, потому что ведь у старшака за спиной длинным куском полотнища примотана настоящая человеческая маляшка, сонная и сердитая, а рядом с двумя вернувшимися разведчиками шагает подлетка-девка, и обе темны кожей, с вьющимися мелким бесом волосами. Только шрамов и зарубок на старшей - как на природном орке, и костяшки обеих рук перевязаны. Чаб при всём клане величает новопришлых своими ррхи, старшак же велит их привечать и играть аккуратно - людские тела куда как похрупче орочьих. - Место у огня, ночлег и долю в добыче Хильда и Руби теперь держат с нами, - говорит он. Хильда, - думает старшак. - Битва, на одном из северных наречий. С таким именем привычнее видеть людей светлых и кожей, и волосом. Но чего только не бывает. *** Руби быстро становится любимицей большинства недобитков. Почти всё время каждого дневного перехода Руби едет у кого-нибудь на плечах или спит в перевязи, а при стоянках везде бегает и во всё лезет. Со второй недели в клане у Руби прорезается властный голос, а из сурового Могранха Черепа она просто верёвки вьёт и громко шипит на жирную сторожевую кошку Журавку, которая явно не приветствует подобное положение вещей. С Хильдой оказывается сложнее. - А чхо он так много жрёт?!! - спрашивает Кривда при трапезе, указывая на Хильду. Девка чуть не давится куском лепёшки. - Людям нужно больше еды, - строго выговаривает старшак. - а вперёд будешь куски в чужой пасти пересчитывать - получишь у меня, глазастый. - И это не он, а "она-а", - выговаривает Марр безмятежно. - Ты не ссы, Хильда, у меня и добавка есть. Обращайся. Вскоре так и получается, что Хильда большую часть времени держится около Марра. Тонкий, маленький, смешной, почти одного с ней роста, плетущий обыкновенно две густые длинные косы, Марр кажется ей самым неопасным среди всего этого табора. Позже она увидит и его ярую силу, и бешеный танец, и смертоносный охотничий прыжок, но уже не испугается. К первым заморозкам старшак совсем спокоен за девчонок - клан привык и принял их своими. К первым надёжным снегам Марр дарит Хильде длинный тёмный нож, потому что она уже набралась хорошей сноровки, дерясь на деревяшках, к тому же поднаторела материться на правильном языке не хуже урождённого орка. К первым оттепелям голос Хильды хорошо слыхать в общих песнях, а Магранх Череп кличет и её, и Руби человечьим словом "дочка". К первым нежным зелёным травам Марр делается задумчив... *** - Ррхи, перемолвиться бы надо, - говорит Марр Тису. Тот кивает, откладывает шитьё - укреплял куртку широкими заплатами в локтях. - Идём. Река в этом месте говорливая и звонкая - от старой людской мельницы остались только чёрные камни разрушенной запруды. Чуть ниже по течению, где мелко, вчера ходила Хильда с самодельной острогой. Раньше она отмечала добытую рыбину насечкой на древке, но потом бросила это делать: так и древка не хватит. Рыбарит девка так, что залюбуешься. Залюбуешься... - думает Марр. - Ррхи, - выговаривает белобрыска. - Тебе же Тшешш витамины оставил в баночке. Я помню. - Ну было дело, - пожимает плечами Тис. - Дай. Тис глядит на младшего ррхи - а ведь тот и смущён, и серьёзен. Теребит свои косы, прикусывает губу, а в фиалковых глазах - решимость. Тис мог бы сейчас сказать, что икру эту грешную он давно уже на костре спалил, а хоть бы и не спалил, так за три года она бы если не выдохлась, так испортилась бы вверную; только ведь за беспокойством слышна в маленьком воине такая робкая и тонкая радость - и Тис говорит только: - Рассказывай. *** Кто в юном клане недобитков сравнится с Хильдой? С отважной Хильдой, с ехидной лисой чернобурой, с насмешницей, поединщицей, рыбаркой, орочьей "дочерью" из породы людей, что глядит на тебя как дивная фейри и тут же сплёвывает, как пьяный вдрабадан дварф? Да никто бы не сравнился. У орков вообще нечасто такая привычка водится - сравнивать. Марр вот как нахлебался всех этих захмычек от людского-журнального мира, долго потом раздышаться не мог, но Хильда и вовсе - несравненна. Настоящие женщины гладкие-гладкие. У Хильды из-под закатанных порток видны лытки в коротких и редких шерстяшках, и ещё нежный на вид подшёрсток растёт в подмышечных впадинах. Однажды она пытается поскоблить ногу лезвием ножа, но без особого толку - порезавшись пару раз, бросает это занятие. Марр хочет ей сказать, что для бритья лба и висков Тис берёт мыльнянку, но почему-то молчит, остолбенев от желания лечь на землю и зализывать эти маленькие порезы. У той настоящей женщины, которой Марр-Марина так и не стал, на коже шёлковой ни одного шрама. "Это - сигаретами тыкали, - объясняет Хильда. - А вот эти - от ремня, от пряги..." - она задирает майку. "Ты что, не надо, не показывай, эти части людям вот так заголять нельзя", - пугается Марр и поскорее отворачивается, а Хильда громко хохочет, как будто он невесть что смешное сказал. А Марру так остро хочется дотронуться, погладить эту тёмную кожу, ощутить каждую метку, прижаться к ней. Настоящие женщины пахнут совершенно невообразимыми ароматами - когда Марру случалось читать их описания в журналах, то даже его орочий многоопытный нюх не осиливал такое представить: "Что может быть сексуальнее лепестков роз? Персик и ежевика, шоколад в шлейфе". "Аромат-флирт, недосказанность, грейпфрут, иланг-иланг и вертивер". "Сочетание трепетной женственности и терпкой сладости особенно эффектно звучит прохладной осенью, подчеркивая хрупкость и изысканность. Ты не такая, как все, ты — экзотический цветок, который хочется оберегать и которым невозможно не восхищаться" - вот над этим последним описанием Марр в своё время натурально слезами плакал. Плакал, но представить так и не смог. Зашёл было однажды в Аргесте до парфюмерного магазина с ребятами - да тут же и вышел: так уж там спиртами воняло и ещё какими-то едкими составами, ну невозможно жить. Хильда пахнет собственным чистым потом, смокшими у лба и под затылком волосами, немного ивовой горькой корой и рыбьими чешуйками, и у Марра кружится голова так приятно и сладко, что хочется закричать, но он только молчит и дышит, дышит. Настоящие женщины из журналов никогда не гневаются, не искажают прекрасные лица, а их улыбки подобны жемчужным бусам. Хильда в злобе выдаёт ощур не хуже любого орка, даром что тупозубая. Один из передних резцов у Хильды давным-давно выбит, она говорит, что уже и не помнит, как это случилось. Хильда, Хильда. От битвы Марр себя забывает - заливается священным безумием... *** - Дай витаминов, ррхи, - повторяет Марр. - Надо. Она почти подлетка ещё. А рядом со мной ночевать ложится. Уж я лежу-лежу ничком по полночи на животу... так ведь к боку-то прижимается. Трётся. Тоже и по чём достанет - гладит... А год обождать хотя бы. А как тут обождёшь. - Переможешься, - говорит старшак. - Ты объяснись с ней. Девка смекалистая, поймёт. Марр глаза вскидывает - отчаянный храбрец, живая песня вражьей погибели - как же его колотит! - Хорошо, - говорит Марр. - Лишь бы мне её не обидеть. - Да, - старшак вздыхает. - С людьми оно иначе. Потруднее придётся. Только ты не трясись, я же не без глаз - она очень тебя привечает. - Этого тоже боюсь, - шепчет Марр, глядя на зыбкое своё отражение в речной заводи. *** Хильда выслушивает Марра молча. Потом хохочет. Потом начинает давиться криком со злыми слезами пополам - - Ты что же думаешь, я тебе королевна? Я тебе пай-девочка? Да что ты знаешь, чучело! Я шалава! Грязнее грязи! Да ты... да я... я же... - Хильда, ты битвы пламень, - выговаривает Марр. - Я об одном жалею - что не я тому уроду кишки выпустил, который... Ээй, был бы тут Вертай, он бы ловчее всё сказал. Он бы тоже тебя любил, знаю. И он такой... не как я - большой, красивый, совсем как человек сделанный... - А то я людей не видала, - рычит Хильда. - Вот. Возьми, возьми, - Марр протягивает Хильде яркий красный свёрток. - Это самая-самая красивая вещь, какая у меня бывала. Только мне не подходит, сама видишь, какое я...чучело. А тебе подойдёт. Я хочу, чтобы оно твоё было. Хильда разворачивает слежавшееся платье, прикладывает к груди. Марр смотрит на неё, почти позабыв дышать. - Ты самая прекрасная человечья жен-щи-на на земле. - Спасибо. - произносит Хильда. Шмыгает носом. И добавляет: - Можно, я тебя поцелую? Марр переводит дух. Марр кивает.