Тисовая медовуха

Таким странникам, как этот, люди нигде особо не радуются. Сам собой поджар по-шакальи, росту самого среднего. Лицо худое и скуластое почти не по-людски. Отроду тёмные, а теперь выгоревшие в подпалину волосы сваляны длинными махристыми жгутами. Куртка истрёпанная, обмятая и обношенная по телу, давно поменяла масть с вечно стильного чёрного на невнятно-пыльный, обзавелась тёмно-бурыми заплатами на локтях и разнообразными аппликациями, а вместо родных кожаных шнуриков по боковинам стоят разномастные обувные. Дороги здесь, по самому приграничью, не ахти какие, но крепкий эндуро свезёт всадника и вовсе по бездорожью. Не зря на каком-то давно мёртвом человеческом наречии "эндуро" и означало: "выносливый". За плечами пара сцимитаров полной длины. Клинки, по обыкновению старых "каменных" кланов опрятно вдетые в надлежащие обклады, поневоле привлекают внимание. Нечасто можно вот так запросто увидеть орочий сцимитар, да не в музее, а под открытым небом... На заправке странник рискует купить перекус для себя. Стоит у обочины, рядом с мотоциклом, лёгкую каску-половинку снял и повесил на руль; видны растянутые тяжёлыми стальными серьгами мочки ушей, маленький косой крест, наколотый у виска, короткие костяные бусы, сидящие на шее под самый кадык. Сосиска в булке несколько пережарена, зато без скупости полита огненным месивом, которое в этих местах сходит скорее за чатни, чем за кетчуп. Мотоциклист не ест - жрёт. Прикрывая глаза, тихонько урчит от удовольствия, облизывает пальцы... - Мама, смотри, это орк? Девчонка разглядывает его из окна пикапа. Странник показывает ей раздвоенный язык. *** Очередная весна ложится на землю в самой буйной своей поре. Сегодня. Это случится сегодня. Наконец-то выследил. Почти догнал. Жар восторга и ледяной ужас. *** Диковатый, патлатый табор следит за чужаком внимательно, хотя и без лишней тревоги. Ещё бы. Какие тут они... здоровенные. Не все, так многие. Особенно вон тот, сивый, с красными бусинами в волосах... но меж ними видны и люди - несколько совсем молоденьких, пара старух - вот уж не ожидаешь встретить такую разномастность в орочьем клане, но взгляд странника плывёт по ним, не задерживаясь. Старшак клана, в страшном трёхрядном ожерелье - вражьи зубы и пальцевые косточки - делает шаг навстречу. И ещё один. И поступь его такова, будто сладко дышащая весенняя земля под ним обернулась тонким озёрным льдом. Следопыт спешивается. Обнажает голову. Проводит себе по губам ладонью. Заговаривает в полный голос, на правильном языке, с тягучим диковинным выговором: - Тис Штырь-Печень, старшак недобитых и неназванных! Я пришёл забрать твою жизнь, орк. Воздух прозрачен и пьян, каким он был полные пять лет назад и каким он бывает всякую чокнутую весну. Молчание клана становится осязаемо. Стриженная темнокожая человечья девчонка, обряженная в красное платье поверх полотняных порток, выхватывает длинный нож. Скалится, кусает ртом воздух, готовая сорваться на ястребиный крик, но пегий орк-сахарная жилка ловит её за руки и прижимает к себе. Старшак не сводит рыжих глаз со следопыта. Густые солнечные метки на загорелой коже. Маленький и довольно свежий рубец у брови, не иначе от вырванной или выбитой серьги. Влекуще и чуть напряжённо очерченный рот. Тёмная родинка между большим и указательным пальцами. Запах. Изменившийся. Но в сердцевинной сути оставшийся прежним. - Моя жизнь и так твоя, Рэмми. - произносит старшак. - Иди и возьми. *** Бережно опущенные в траву обклады с орочьими святыми клинками, каких клановая молодь, считай, и не припомнит. Рядом с ними лежит куртка. Крепкие руки в напорюгах со странными зверьми и в мелких пятнах старых и сравнительно свежих ожогов. Тонкие косицы вперехлёст с выгоревшими, прежде тёмно-русыми жгутами. Безоружный бой, пляс во весь мах, несравненный по ярости и страсти, под вой и топот клана - поединок, о котором сложат дюжину песен, и любая из них будет длиннее него самое меньшее втрое. Старшак летит спиной наземь, выгнувшись и раскинув руки, как когда-то на берегу Лимма, ещё до самого первого танца. Через полмига человек сидит на нём. Склоняется хищно - и они кусаются ртом ко рту. Орки и не орки, вставшие стеной вокруг, кричат самозабвенно, кто во что горазд. Между укусами двое успевают орать друг на друга (иначе всё равно ничего не услышать): - Ты на заправке сосиску что ль смолотил с чатнями?!! - Да!!! - Отлично!!! ... - Я тебя от кости под самую грудину выпотрошу!!! - Давай-давай, а то зачем приехал!!! ... - А язык у тебя теперь тоже раздвоенный!!! - Да, в позапрошлый год сделал!!! - Зачем?!! - А затем!!! Стосковался по грёбаному орочьему жалу в своей пасти!!! *** - Я украду вашего старшака, - смеётся человек, поднимаясь на ноги. Тис хватается за его протянутую руку, встаёт, жмётся к спине, замыкает обнятие: - Кради! К утру верни только! Людская маляшка, по виду - родная сестра той стриженки с боевым ножиком, трогает Рэмса за татуированную руку: - Так это ты, что ли, Рэмми и есть? - Да вроде я. - Рэймонд Ратмир Гжецки? - Самый тот. Только я теперь со всех сторон Коваль. И по документу. И по профессии... Оглядывает его оценивающе-придирчиво. Наконец кивает с одобрением, но всё же считает не лишним сообщить: - Я думала, ты повыше. - Ну уж какой есть. И когда двои уезжают на грязном до изумления мотоцикле, Марр смеётся: - Не крадут старшака у нас нынче, ребятки, не крадут - второго дарят.