Без чувств

Белоснежную комнату заполняли яркие утренние лучи солнца, что неприятно били в глаза, отчего их хотелось бесконечно тереть, чтобы не чувствовать назойливую слезливость. На часах было всего шесть утра, любой человек, проведя всю ночь в сидячем положении и лишь изредка разрешая себе небольшие минуты сна, будет чувствовать всепоглощающую усталость тем более в такое раннее время. Но Кагеяма просто не мог сомкнуть глаз. Когда ещё ночью прошлого дня от родителей Хинаты поступил звонок с сообщением о том, что его драгоценное солнце наконец нашлось, парень, не дожидаясь ни минуты, вылетел в больницу по указанному адресу. Все две недели для связующего протекали, как в страшном сне. Рыжий не отвечал ни на один звонок, ни на одно сообщение, телефон был недоступен, а связь безнадёжно утеряна. Хината не появлялся ни в квартире связующего, ни в доме родителей, ни в университете. Кагеяма обзвонил каждого их общего знакомого, надеясь, что Шое просто перепил в тот вечер и натворил много шуму, отчего ему стыдно появляться на глазах любовника, но все, как один, говорили, что не имеют ни малейшего представления о том, где может пропадать его солнце. Парень не мог сомкнуть глаз: в голове всплывали страшные картины о том, что могло произойти с его партнером — от простого избиения до смерти рыжего. И в каждом варианте виноват Тобио — это он не уследил за Хинатой. Две недели были сравнимы с вечностью, проведённой в бесконечном кошмаре, от ужасных наваждений наступила бессонница, которая полностью выбивала из колеи. Играть совершенно не получалось: волейбол был для связующего всем, но сейчас он не мог даже думать о спорте. Подачи, приемы, нападения — все казалось далеким и перекрывалось пеленой видений о том, что могло случиться с Шое. Сокомандники сильно беспокоились из-за пропажи рыжего и состояния Кагеямы, даже угрюмый и язвительный Тсукишима, что поступил с бывшими участниками Карасуно в один университет и даже был в основном составе с парнями, крепко держал язык за зубами, не решаясь сказать лишнего слова. Чувство вины сжирало его как никогда. Он обязан был настоять на том, чтобы Хината никуда не шёл в тот злосчастный день, рыжий должен был провести вечер с Тобио. Они бы спокойно посмотрели волейбольные матчи под радостные вопли Шое, а затем легли бы спать в обнимку как ни в чем не бывало. Но Кагеяма не мог сопротивляться возлюбленному и его очаровательным карим глазам, что смотрели на него с немой мольбой. Ему надо было наплевать на то, что это одногруппники рыжего, а не его, и связующий в их компании был бы определенно лишним. Если сейчас с его любовником что-то случится, Кагеяма никогда не сможет себе этого простить. Изо дня в день, каждую минуту, каждую секунду, на протяжении всех двух недель в голове была всего одна единственная мысль — только бы с Хинатой все было хорошо. Но было ни черта не хорошо. Кагеяма пытался взять себя в руки, уняв дрожь по всему телу, что пробегала волной мурашек от макушки до пяток, и, наконец, открыть эту проклятую дверь. Но парень просто не мог: одно представление о том, что могло произойти с Шое, заставляло сердце пропускать бесконечную волну ударов о грудную клетку, а тело неметь, не давая сделать лишнего движения. «Только бы все обошлось», — думал Тобио. Но ни черта не обошлось. Рядом с небольшой по размерам кроватью стоял мужчина среднего возраста, а на стульчике возле раскладушки — женщина, уткнувшаяся лицом в белую простыню и тихо скулящая от бесконечного потока слез. Атмосфера в помещении была слишком гнетущей: комната наполнилась тишиной, разбавленной лишь отвратительным пищанием приборов и тихим плачем матери рыжего. Кагеяма на негнущихся коленках подошёл к отцу Шое и, встав практически вплотную, посмотрел на человека, лежащего в койке. Сомнений не было — это был Хината, но из-за огромной простыни ничего кроме немного исхудавшего лица и копны рыжих волос видно не было. — Как он? — Тобио изо всех сил пытался держать себя в руках, отчего голос его был тихим и слабым, только бы скрыть эту сбивающую со всех мыслей дрожь. — Его ампутировали, — холодно произнёс отец. Очевидно, мужчина не знал, как реагировать на все происходящее. Он до сих пор не мог поверить в то, что случившееся с его сыном — реальность. Хотелось верить, что человек, лежащий сейчас перед ним и донельзя похожий на Хинату — вовсе не он, а его Шое просто загулял где-то по глупости и сейчас уже сидит дома с Нацу, дожидаясь родительского наказания. Но правда жестока, и перед мужчиной лежал именно его сын. Мать тихо плакала, хватаясь за сердце, отчего ногти болезненно впивались в ее кожу несмотря на плотную ткань кофты. Кагеяма стоял столбом. Перед глазами проносились буквально все события, начиная с момента их первой встречи в коридоре перед игрой до последних донельзя теплых объятий перед сном. Их отношения не были сказочными, как и в любой другой паре парни часто ссорились из-за различия мнений в практически каждом аспекте, но никто из них и не думал жаловаться на свою половину. Они всегда счастливы были рядом друг с другом, и, казалось, этому счастью не было конца. Как он ошибался. Чувство вины, словно тонкие металлические иглы, болезненно впивалось в сердце, оставляя небольшие порезы, из которых тонкими горячими струйками сочилась кровь. Это он виноват, что отпустил Хинату в тот проклятый день. Это он виноват, что Хината сейчас лежит без сознания и неизвестно, когда очнётся. Это он виноват, что Кагеяма здоровый, а Хината инвалид, лишившийся своей главной любви и страсти — игры в волейбол. Часы, до этого протекавшие словно вечность, превратились в считанные секунды. Сколько прошло времени, Тобио не знал: он стоял, как вкопанный, до последнего, не зная, что сказать в утешение родителям Шое, пока медсестра не попросила близких покинуть помещение. Чуть позже Кагеяма узнал, что в тот вечер у матери рыжего схватило сердце, а отец из-за невозможности оставить жену и младшую дочь одних, вынужден был остаться с семьей. Мужчина попросил Тобио приглядывать за сыном и, когда последний очнётся, обязательно позвонить ему. Кагеяма послушался. На следующее утро парень даже не думал появиться в университете: он отправился к рыжему, чтобы быть рядом, когда тот, наконец, придёт в сознание. Тобио провёл возле кровати Хинаты целые сутки — медсестры, что настойчиво просили юношу покинуть палату наконец сдались. Девушки сами прекрасно понимали, что сейчас угрюмый парень должен быть с рыжем до самого конца. Но конец наступил для Кагеямы совершенно неожиданно. Табло часов на белоснежной стене показывало шесть утра. Тобио сидел возле кровати рыжего, изо всех сил борясь с накатившей усталостью. Хината мог очнуться в любой момент, и парень должен быть рядом с ним, чтобы успокоить и поддержать. Но к этому моменту Кагеяма не был готов. Когда Шое медленно открыл глаза, перед его взором предстал белый, словно только что выпавший раньше времени снег, потолок. Помещение было просторное и до невозможности светлое, в корне отличавшееся от жалкой маленькой темной комнатушки, в которой даже у человека, совершенно не имеющего никаких страхов, начнёт развиваться клаустрофобия. Хината попытался сфокусировать взгляд и понять, где же он всё-таки находится. Рядом с ним уже сидел его связующий, что растерянно смотрел на рыжего. В глазах Кагеямы читалось все и одновременно ничего — сложно было понять эмоции парня: слишком много красок играло в них от волнения, интереса до страха и чувства вины. — Как ты? — обеспокоенно спросил Тобио. «Неужели все наконец-то закончилось?» — подумал Хината и улыбнулся. Всему на свете приходит конец, даже такому беспросветному кошмару, что пережил рыжий. Сейчас избиения, изнасилования, угрозы казались страшным сном, от которого парень наконец смог очнуться. Все тело болело: в локте правой руки и чуть ниже колена левой ноги неприятно обжигало, словно по ним сейчас протекала горячая магма. Хината попытался приподняться с кровати, но связующий остановил его, придавив тяжелой рукой грудь рыжего. — Не надо, — коротко ответил парень. Если до этого глаза Кагеямы напоминали калейдоскоп из миллиона эмоций, то сейчас в них отчётливо прослеживалось лишь одно чувство — страх. Шое не понимал почему, да, Тобио совершенно точно волновался за него и места себе не находил за все время пропажи рыжего, но сейчас-то все обошлось. Они вместе, они рядом — это главное. — Что с тобой, Тобио? — спросил Хината. Кагеяма не знал, что ответить. Сейчас он должен был с уверенностью смотреть в лицо возлюбленному, держать себя в руках, чтобы помочь Шое с возможной истерикой, но вместо этого он стыдливо отводил взгляд, пряча глаза за нависшей темной челкой. Хината попытался убрать покрывало, но правая рука совершенно не хотела его слушаться. Ничего страшного, может насильники перетянули ее слишком сильно и сейчас ей нужно время для восстановления, он вполне справится с помощью левой. Сопротивления связующего уже начинали выводить парня из себя, что Кагеяма хочет от него скрыть? Шое резко содрал белую простынь с тела. Немой крик застрял в горле, зрачки расширились, и по размерам их можно было сравнить только с большим сочным яблоком, разве что почерневшем от гнили. В голове пронеслась волна мыслей, что разбивалась об окаменелые глыбы чувств. Перед глазами парня вместо правой руки, которой Хината так любил отбивать пасы его связующего, предстал отвратительный слегка припухший обрубок, забинтованный в белую повязку, покрытую кровавыми пятнами, а из середины торчала ужасная трубка, что в медицине называют дренажем. — Что со мной? — с ужасом в глазах спросил Шое. Тобио не знал, что ответить. Форма слов для связующего всегда была самой неосязаемой и неподвластной, но сейчас плотно сжатые губы не давали произнести даже звука, что засел тяжелым комом в горле. Они смотрели друг на друга, практически не мигая. Кагеяма не знал, что ответить, а Хината не знал, что думать. В голове крутилась всего одна мысль: «Это невозможно». Такое могло произойти с кем угодно, только не с Шое. Но произошло именно с ним. Из глаз беззвучно стекали капли горячих слез, тело не слушалось — Хината застыл без единого движения, уставившись в одну точку в виде своей правой руки. От потерянного лица Шое Кагеяму словно током прошибло, он, забыв про все слова лечащих врачей и медсестёр, схватил рыжего за шею и двумя руками прижал к своей груди. Тобио не знает слов — эта материя ему никогда не будет доступна. Все, что может Кагеяма, — быть рядом с Шое и стискивать рыдающего парня в своих объятиях. Все, что может Хината, — горько плакать, закусив изо всех потрепанную и уже предельно помятую за время, проведенное в больнице, кофту связующего. Все следующие дни протекали, словно в тумане. Отец, навещавший сына, что с болью в глазах смотрел на рыжего, мать, что не могла часто находиться близко с родной кровью по состоянию здоровья, но, когда была рядом, бесконечно плакала в майку парня, медсестры, что меняли ему повязки, накладывали бинты на обрубок и помогали менять положение культи на руке и ноге, врач, что приходил проверить состояние больного и немного поговорить с пациентом — все казалось чем-то далеким и невероятным. Почему этот кошмар такой реалистичный? В любом случае, он исчезнет, стоит только ущипнуть себя. Но кошмар не исчезал ни от ущипываний, ни от бесконечных тянущих болей в конечностях. Хината мог даже почувствовать свои пальцы на правой руке и левой ноге, так почему он по-прежнему не просыпается от этого ужасного сна. Парень не врал: неприятное ощущение дальше культи у него действительно было. Фантомные боли — одна из самых ужасных вещей, происходящих с ампутированными пациентами. Отеки и болевой синдром были в разы хуже, но психологическая боль в конечности, которой уже не было, была намного сильнее. Спустя несколько дней, сопровождавшихся болезненной сменой бинтов, компрессионной терапией, грустными взглядами медсестер и медбратьев, обязанных присматривать за юношей, Хината понял, что все происходящее вовсе не ужасный сон, а суровая реальность, что огромным острием впивалась в живот рыжего, разрывая его. Мысли в голове сменились с «Когда я уже проснусь?» на «Почему именно со мной?». Шое не понимал, чем он заслужил весь этот ад. Да, он мог справиться с насилием, с втаптыванием его гордости в грязь, с бесконечными изнасилованиями — от всего Хината бы смог очнуться и встать снова на ноги. Но не от этого. От увечий очнуться парень не мог. Он второй маленький гигант, вечный напарник связующего, идеальная приманка — он просто не мог стать инвалидом. Кто угодно, но не он. — Почему я? — спросил Хината. И Кагеяма в очередной раз не знал, что ответить. Что двурукий и двуногий Тобио может сказать инвалиду Шое: «Не расстраивайся, мы справимся. Вместе, мы сможем»? Связующий уже справился и помог. Вина, словно воздушный шар, покрытый чехлом из тонких острых игл, раздувалась с каждым словом возлюбленного или его родителей, болезненно впиваясь в мышцы изнутри. Тобио чувствовал себя абсолютно бесполезным и бессильным: он не мог подобрать слов, утешить, смягчить боль в груди рыжего или спасти его от бесконечного роя мыслей в голове, что уничтожали вдребезги все мечты на выздоровление. — Присмотри за ним, пожалуйста, — потерянно говорит отец, уезжая к болеющей жене. «Уже присмотрел», — думает Кагеяма, смотря на полностью потерянное и непонимающие лицо Хинаты. Существуют пять стадий принятия: отрицание, гнев, торг, депрессия и само принятие. Человек далеко не всегда проходит их в этой последовательности, пропуская некоторые ступени или не доходя до последней. Дорога, сотканная из бесконечных препятствий на пути к цели, зависит от воли человека и его желания достичь мечты. Для многих жизнь после увечий — точка невозврата, после которой индивид теряет всю веру в будущее. Шое и подумать не мог, что ему предстоит столкнуться с разбитыми надеждами лицом к лицу. Принять себя и свои шрамы или погрязнуть в пучине отторжения к собственному телу? А можно остаться без чувств навсегда?