Без чувств

Хината ненавидел свою беспомощность всей душой. Сейчас его свобода казалось еще более ограниченной, если в борделе ему просто не хватало сил из-за наркотических веществ, парализовавших тело, то сейчас без посторонней помощи невозможно было сделать ни одного движения. Он совершенно не мог справиться с чем-либо в одиночку, даже для того, чтобы просто сменить положение на кровати во время затекания конечностей, ему необходимо было позвать персонал. Из-за отсутствия возможности посетить душ, медсестре или медбрату приходилось обтирать парня. Шое чувствовал себя невероятно унизительно: в больничном расписании предусмотрен только утренний и вечерний туалет, при необходимости нужно было пользоваться уткой. Рыжий не мог даже нужду справить без лишних глаз, отчего стыд накрывал парня с головой, заставляя краснеть до кончиков ушей и застенчиво отводить взгляд. К радости Шое, Кагеяма присутствовал почти на всех процессах. Хината не представлял, насколько позорно он сейчас выглядит. Хотелось кричать на все, что движется, и, в первую очередь, на Тобио, который совершенно не слушал рыжего и полностью игнорировал просьбы медсестер покинуть помещение. Сеансы больных были ограничены по времени с целью профилактики от инфекций, но связующего это абсолютно не волновало. Кагеяма, как сиделка при пожилом человеке, окружал Шое совершенно ненужной заботой. Хината понимал, что возлюбленный просто волнуется за него и не может оставить парня одного, но легче от этого не становилось. Рыжий искренне хотел остаться в полном одиночестве: от наполненных состраданием взглядов родных и персонала к горлу подступал ком, а глаза наполнялись непрошеными слезами. Не надо смотреть на него так, ему не нужна эта жалость. Хотя, кого Шое обманывал? Сейчас он себя по-настоящему жалел. Парень стыдился своих мыслей, но, если бы дьявол предложил ему остаться калекой навсегда или отдать свои увечья любому другому человеку, пусть даже и близкому, рыжий, недолго думая, выбрал бы второе. Пытка из осознания собственной пожизненной инвалидности сводила с ума: хотелось содрать с себя кожу, чтобы душевная боль сменилась на физическую, хотя и такой ему хватало сполна. Болевые отеки первых дней были сравнимы с ожогами, что раскаляют обрубки конечностей до невероятных температур. Смотреть на культи было невыносимо: жалкие куски мяса, сшитые из собственной кожи и покрытые окровавленным бинтом, выглядели отвратительно. Хинате было невероятно противно видеть свое уродство. Пытаться скрыть конечности под белоснежной простыней не получалось: мешали подложенные под них подушки и дренаж, торчащий из середины обрубка, приходилось отводить взгляд в сторону окна, лишь бы не замечать своего увечья. Шое искренне желал насильникам всего самого худшего. Если бы парню предложили посмотреть, как с бывших надзирателей сдирают кожу, а затем обжигают оголенное мясо раскаленными кочергами, он бы, недолго думая, согласился и с искривленной улыбкой на лице наблюдал за их мучениями. Жестокость — черта характера, которая была Хинате абсолютно чуждой, теперь наполняла сердце, словно пустой сосуд, в который бесконечно заливают литры яда. Он был зол совершенно на все: на несправедливость целого мира, на надзирателей, сотворивших это с ним, на собственную глупую ошибку в тот злосчастный вечер, на врачей, что пытаются подбодрить парня, не представляя его горя, на здоровых людей, что наслаждаются прелестями жизни, не задумываясь о том, что когда-нибудь могут стать инвалидами. Даже на Кагеяму, что изо всех сил старался помочь и поддержать рыжего, Шое таил злобу. Тобио не был виноват в сложившейся ситуации, Хината хорошо это понимал, но волна гнева, сметающая все мысли в голове, не давала даже подумать о непричастности возлюбленного. Если Кагеяма решит бросить его после всего случившегося? Стоит ли винить связующего после его выбора? С Шое теперь было невероятно тяжело: рыжий мог даже накричать на персонал, хотя и делал это исключительно редко, если тот, выполняя обязанности, причинял излишнюю боль, или на родных, что бесконечно опекали его, извиняясь за его инвалидность. — Я могу чем-то помочь? — спросил Кагеяма. — Нет, — отворачиваясь, отвечал Хината. Тобио и сам прекрасно знал, что во всей сложившейся ситуации он полностью бессилен, но и смотреть на абсолютно потерянное и безжизненное лицо рыжего он просто не мог. От вида Хинаты на душе скребли кошки, если бы он мог сделать для парня хотя бы что-то, чтобы облегчить его мучения, он был бы счастлив. Шое постоянно корчился от боли, врачи предупредили его, что после ампутации во время отека конечностей ему будет невыносимо. И это было правдой. Хината старался сдерживать крики, хотя, как старался, наорать на Тобио за его излишнюю заинтересованность в процессах парень не брезговал. Не сказать, что после ампутации Шое стал слишком агрессивен. Он демонстрировал больше потерянность и непонимание, нежели злобу. Все-таки стадия гнева — это тоже отрицание, подпитанное эмоциональной окраской, переход от пассивного сопротивление ситуации к активному. Люди начинают осознавать происходящее, и вместе с осознанием подключаются глубокие чувства, из-за чего агрессия рвется наружу, заставляя выплескивать злобу на всех окружающих людей и обвинять их в своих неудачах и потерях. Персонал реагировал достаточно спокойно. Пациенты, подвергшиеся ампутации, часто демонстрировали излишнюю агрессию — это было привычным делом. Особенно это касалось больных, лишившихся конечностей по собственной неосторожности, нежели вследствие насилия или несчастного случая. Медсестры и врачи давно приспособились к вспышкам гнева пострадавших и молча выполняли свои обязанности, стараясь не провоцировать инвалидов лишний раз. Но Кагеяма был к такому совершенно не подготовлен. Тобио казалось, что теперь Хината искренне ненавидит его за то, что связующий не смог его уберечь. Сердце словно разрывали на мелкие кусочки, чувство вины обжигало легкие, не давая дышать. Говорить с Хинатой абсолютно не получалось. Шое, если и отвечал, то отвечал односложно и обрывисто, отводя замутненные глаза в сторону и игнорируя любые темы. — Может тебе что-нибудь принести поесть? — спросил Тобио. — Я не хочу, — отвечал Хината. Рыжий не врал, если раньше после тренировок парень, несмотря на свои небольшие размеры, запросто бы съел слона, то теперь никакая пища в горло не лезла. Сразу накатывало ощущение тошноты, хотелось выплюнуть еду и пойти хорошенько проблеваться в туалете. Жаль, что без помощи персонала или Тобио, он этого не может. — Тсуккишима и другие сокомандники спрашивали, можно ли тебя навестить? — Не стоит, — говорил Хината. Нельзя, чтобы его увечья видели лишние люди. Он не может смириться со своей инвалидностью. Ни желание помочь, ни усмешки над ним и его беспомощностью ему не нужны. Зачем им смотреть на Хинату теперь? Он их больше уже не увидит, по крайней мере так думал рыжий. Мечты о том, чтобы попасть в сборную по волейболу, с треском разбивались об картину его обрубков вместо конечностей. Кому он теперь такой нужен? Что будет с ним дальше? Стоит ли жить после случившегося? Мысли в голове заполняли все доступное и даже больше пространство. Миллион вопросов, и абсолютно ни одного ответа. Что же теперь ему делать? Хината не знал. Тобио тоже. Врачи говорили о том, что выздоровление протекает на удивление хорошо после всего случившегося. Только Шое ничего хорошего в этом не видел. Разве что небольшой плюс в том, что опухший обрубок с уменьшением отека выглядел чуть менее отвратительно, но по-прежнему уродливо. Несмотря на замкнутость рыжего, Хинату иногда после лечебной гимнастики настигало желание поговорить с Тобио. Правда, все разговоры начинались и заканчивались вопросом о том, противно ли Кагеяма смотреть на него после ампутации конечностей. — Я уродлив? — спрашивал Хината. — Вовсе нет, — отводя глаза, отвечал Тобио. Шое действительно был по-прежнему красив, но связующий бессовестно врал, когда говорил, что смотреть на культи ему было совершенно не противно. Кагеяма стыдился своих мыслей, всячески вытесняя их из головы. «Хината все также прекрасен», — думал Тобио. Врачи говорили Шое внимательно смотреть за происходящим, потому что даже после выписки из больницы в течение года рыжему придется заниматься бинтованием, сменой чехлов и массажем самому. И Тобио прекрасно понимал, что все это будет делать вовсе не Хината. Кагеяма насильно заставлял себя смотреть за процессом ухода, игнорируя просьбы возлюбленного, не впиваться в его обрубки глазами. Но разве Тобио мог? Они вместе разделят это чувство отвращения к конечностям, но связующий никогда этого не скажет. Он не силен в словах, но даже такой идиот как Кагеяма понимает, чего не стоит произносить вслух. Сладкая ложь о том, что культи вовсе не уродливы, или горькая правда о том, что Тобио противно смотреть на практически зажившие обрубки? Кагеяма знал рыжего слишком хорошо, чтобы выбрать второе. Хината и сам прекрасно понимал, что горькая правда ему не нужна. Пускай связующий бессовестно врет, пускай лишь создает иллюзию, что инвалидность не конец света, пускай не находит нужных слов утешения — он хотя бы рядом. Даже после вспышек агрессии и криков на Тобио он рядом. Всегда рядом. Настолько близко, что сейчас хочется наорать на него и сказать, чтобы никогда не возвращался со своей жалостью к нему. Но, если бы он смог снова ходить, побежал бы вслед возлюбленному с просьбами никогда не оставлять рыжего одного. Но это и не требовалась, Кагеяма все равно никуда не собирался. — Я принес твои любимые булочки с мясом. Тобио не знал, что делать. Но должно же было остаться хотя бы что-то, что сможет обрадовать рыжего. Жаль только, что это не булочки, а конечности, которые никогда не вернуться обратно. Через какое-то время Хината стал общаться с другими пациентами, от этого даже становилось легче. Только человек, переживший такую же травму мог понять все горе другого. У всех людей были абсолютно разные причины: у кого-то автокатастрофа, у кого-то обморожение, у кого-то вследствие рака, у кого-то во время травмы в опасных видах спорта. Были даже те, кто лишился частей тела в результате ошибки хирургов. Шое подумал, что такое перенести сложнее всего. В отличие от других пациентов, которых готовили к ампутации заранее, рыжий абсолютно не был приспособлен к изменившейся ситуации. Все-таки это длительный процесс, и человек может идти к нему долгие годы. А Хината даже согласия не подписывал из-за критической ситуации и потери сознания. Хотя он в любом случае не смог бы подписать эту чертову бумагу, пускай даже его конечности напрочь загноились бы и не смогли двигаться. Все лучше, чем быть без руки и ноги. В какой-то момент времени Кагеяма попросил медсестер сделать массаж Шое самому, естественно, под их присмотром. Хината видел, как искажается лицо связующего во время процесса, но тот не произносил ни слова. Шое не знал, что Тобио плотно поджимает губы вовсе не из-за приобретенного уродства рыжего, а чувства вины, что опаляет сердце струей кипятка. А Кагеяма ему ничего и не говорил. — Как ты? — спросил Тсуккишима. От самого часто употребляемого вопроса начинало тошнить. Как он мог быть? Не стесняясь этого выражения, Шое бы прямо ответил хуево. — Уже лучше, — ответил Хината. Поэтому он и просил Кагеяму никого к себе не пускать. Приходилось бессовестно врать близким, что рыжий идет на поправку. Хотя и ложью это не назвать: медицинские показания говорили об улучшении самочувствия. Жаль, что не душевного. — Может тебе принести что-нибудь в следующий раз? — сказал Кей. Когда даже Тсукишима меняется в лице, не рискуя сказать лишней колкости, становилось не по себе. Наверное, именно в тот момент робости и неуверенности вечно задиристого очкарика, Шое осознал, что прежнего отношения к нему уже никогда не будет. Хотя нет, это произошло еще раньше. Когда он впервые накричал на Кагеяму и просил его никогда не возвращаться, чтобы не мозолить лишний раз глаза, а Тобио, вместо привычных ругательств в ответ, безнадежно молчал, прожигая взглядом пол. Связующий стал ласковым и покладистым как никогда. Хината даже хотел, чтобы на все его гадости Кагеяма дал ему подзатыльник и хорошенько накричал в ответ, но парень лишь прижимал рыжего к себе, пока тот полностью не выплеснет все эмоции и не прорыдается ему в куртку. Если бы не предупреждения врачей о смене поведения Шое и не пожирающее изнутри чувство вины, Тобио может и правда просто настучал Хинате по голове и назвал его придурком. Парень хотел справедливости, которой никогда не получит. Следствие с его показаниями никогда не найдет даже посредников, стоит ли говорить о том, что самим якудза ничего не угрожает. Японская мафия контролирует слишком много сфер жизни, в том числе и полицию. Некоторые компании в принципе принадлежат якудза, только об этом якобы никто не знает. Мафия же пользуется подставными лицами абсолютно везде. Скорее всего, Хината далеко не последняя жертва этих посредников, мужчины наверняка найдут еще множество подростков, которые принесут якудзу приличную прибыль. У Шое теперь было множество времени на раздумья. Хината мечтал выбраться из того ада, но он не знал, что цена будет настолько высокой. Теперь парень был даже не уверен, что в том борделе было хуже, как бы гнусно это не звучало. И там, и тут у него больше никогда не будет возможности играть в волейбол. Теперь у него не будет даже простых жизненных радостей: вся повседневность будет ограничена хождением по дому с протезом и попытками что-либо сделать самому без помощи связующего. Видимо, личный ад Хинаты никогда не закончится. Также как и у Кагеямы. Тобио стыдился своих мыслей, да чувство вины сжирало его душу, но он бы все равно не хотел оказаться на месте рыжего. Никто бы не захотел. Несмотря на то, что Кагеяма был абсолютно здоров и невредим, он чувствовал всю ту же боль, казалось, что потерю конечностей пережил не только Шое. Практически ту же: в глубине души парень прятал глухую радость от того, что он не на месте рыжего. Хината пока так и не рассказал Тобио, что он пережил за все те две недели. Кагеяма понимал, что рыжего необходимо выслушать, но с другой стороны — слушать он совершенно не хотел. Нетрудно догадаться, что с Шое могли сделать в том месте, обычными избиениями парень точно не отделался. Сколько Тобио себя помнил, он всегда был собственником, отчего ревность от одной мысли происходившего с Хинатой в борделе неприятно обжигала грудь. Кагеяма ненавидел тех посредников не меньше Шое, возможно даже сильнее. Они отобрали у него слишком ценное: улыбку рыжего, их совместную игру, их планы на будущее и их первый раз. Только, как и Хината, Тобио не получит справедливости и никак не отомстит тем людям. — Сегодня в лицо Тсуккишимы мяч попал. Он был недоволен, а вся команда посмеялась. Я не совсем понял почему, — сказал Кагеяма. — Тебе тоже как-то в лицо мяч попал, во время игры даже, — Хината грустно отвел взгляд. Спустя какое-то время Шое перестал отталкивать Кагеяму. Возможно приступы ярости наконец начали отступать, а может рыжему просто становилось слишком скучно в белоснежной палате. Все-таки общение с другими инвалидами никогда не сможет заменить ему диалог с возлюбленным. Поэтому примерно из таких бессмысленных разговоров состояла их повседневная рутина. Тобио поначалу вообще ничего не хотел говорить рыжему о волейболе, даже на тренировках появляться не планировал, но, к удивлению связующего, Хината сам попросил ему рассказывать об игре. Шое было сложно слушать о таком, но и не слушать он не мог. Волейбол был для Хинаты всем, пускай сейчас о нем остались лишь слова, но он не мог прожить даже без них. Если теперь он больше не может с трепетом поддержать мяч в руках, то пусть хотя бы Кагеяма расскажет, каково это. Шое ведь уже начал забывать. Хината никогда не размышлял обо всей своей жизни так долго. Казалось, что за две недели в больнице, он думал намного больше, чем за время, начиная с момента рождения. И Кагеяма тоже. В памяти обоих проносились все самые радостные события из жизни, какое счастье, что они у них практически совпадали. Их победа над Аобаджосай и Шираторизавой, перевод на второй год обучения в Карасуно и поступление новичков, признание Хинаты и ответная взаимость Тобио, их переезд в квартиру связующего, их выпуск из старшей школы, сопровождавшийся самым горячим и сладким из возможных поцелуем, новый университет, в который они с помощью больших трудов попали вместе, ночные объятия и просмотр волейбольных матчей под вопли рыжего — все эти моменты, словно беспросветная пелена, стояли перед глазами. Говорят, начинаешь ценить только тогда, когда потеряешь. Во время ссор парни о таком никогда не задумывались, но сейчас они бы совершенно точно согласились. — Я помню наш первый поцелуй, — с грустью в голосе говорил Хината. — Поцелуй после окончания школы был намного лучше. Мы хотя бы были не такими неловкими, — отвечал Кагеяма. — Ты тогда совершенно не умел целоваться. — Ты тоже. Спустя долгое время Хината наконец позволил себе небольшую улыбку. Кагеяма ничего не сказал в ответ, но теперь, помимо вины, сердце опалила тихая радость. Судьба — непредсказуемая штука. Если бы ее можно было сравнить с магическим существом, то ответы людей очень сильно различались. Везучие наверняка бы видели в ней прекрасную добрую фею, что приносит в обыденную жизнь немного красок и радости, менее счастливые — злую ведьму, постоянно ставящую препятствия на пути к цели. Кто-то бы видел в ней загадочного духа, преподносящего сюрпризы, в зависимости от поведения человека, если сегодня он совершил множество добрых дел, то получит награду, а если все же согрешил, то наказание, только обычно оно бы ограничивалось пролитой на себя чашкой кофе или неполученной вовремя зарплатой. Теперь для Хинаты жизнь — заколдованная дорога, кишащая жуткими монстрами и отвратительными чудовищами, а ее конец отнюдь не приз за все пройденные испытания, а абсолютная неизвестность, пустой вакуум, внутри которого еще большая тьма, чем посреди пути. Шое не знает, стоит ли ему ступать на эту бесконечно длинную тропу, наполненную страхом и одиночеством, он бы с радостью развернулся обратно и пошел другой стороной. Но за спиной стояли огромные каменные ворота, что не давали исправить ошибок прошлого и выбрать другой путь, а злая ведьма, что играется с его жизнью как ей вздумается, на мучения парня лишь ехидно смеется. Может ли обычный человек противостоять судьбе? Наверное, нет. Хината совершенно точно не справится с этими монстрами в одиночку, каким бы сильным он не был. Хорошо, что Шое все-таки не один. Кагеяма же всегда будет рядом, защищая рыжего от толпы чудищ. — Скорее всего, скоро начнем протезирование, — сказал врач, встав возле кровати пациента. — Хорошо, — ответил Шое. Можно ли считать это очередным монстром? Если да, то Хината обязательно его победит.