История трех ночей

***

Случайности не случайны.

*** Тэхен честно любит Чимина со всеми его выкрутасами и гламурными тараканами в Гуччи и Шанель в его гейской головенке, но вот что парень реально не любит, и что косвенно касается Пака — его любимая фраза «Папочка уехал!». Отец Чимина — чудесный человек, Тэхен об этом знает и убеждался в этом не раз самолично. Он добрый, веселый мужчина за свои пятьдесят, который принимает своего горемычного сынка таким, какой он есть, позволяя ему гулять в период своей буйной юности с небольшим условием того, что в университете не будет ни единой тройки. И вот сам Чимин, во благо смерти своей печени, реально умудряется учиться чуть ли не на отлично: все-таки историк на полном серьезе решил стать его вечной пожизненной кармой за все мелкие проколы Чимина, о которых парень уже искренне сожалеет и раскаивается, так что со своей фирменной улыбкой умело засыпает Чимина вопросами, на которые он не может ответить, но не о профессоре Мине сейчас. Этот отъезд мистера Пака, собственно, исключением тоже не был, так что не успел он уехать утром, как к обеду Чимин уже сделал со своей карты крупный заказ алкоголя и закусок и разослал приглашения по всему универу. В такие дни ему было честно без дела до того, кто у него дома, — ему либо нужен был случайный секс, либо просто прочистить горло алкашкой — не более, поэтому за людьми в доме предусмотрительно следил только один бугай у входа, который не пропускал людей вне их университета (Тэхен честно поражался памяти Хванчоля). Но и опять же: пусть мальчик развлекается, кто ему не дает? Но, тут есть один маленький ньюанс: он не хотел развлекаться один без друзей, а друзей у него потенциально немного. Тэхен всегда присутствовал на этой провокации спаивания его несчастной печенки, потому что у Джина абсолютно всегда если не было дел по самое горло, то находилась блестящая отговорка в считанные секунды, так что он бросал Кима на произвол, очаровательно улыбаясь и хлопая по плечу, пока этого не видит Чимин. Тэхен бы на самом деле и не против пару раз в полгодика вот так отдыхать, но не каждый месяц по два-три раза… Время близиться к восьми и люди потихоньку начинают приходить, пока сам Чимин кружит у зеркала в каких-то до неприличия коротких шортиках из-под которых выглядывали колготки в сетку с сияющими блесточками на пересечениях, а на торсе была футболка в новомодных прорезях, открывающими участки загорелой кожи, но почти полностью прикрывающая этот несчастный кусок ткани, который Чимин с закатанными глазами называл красивыми шортами. «Трусы и то больше жопы прикрывают обычно…» — проскакивает в голове Тэхена, но озвучивать он это не решается, потому что с таким раскладом он либо узнает, какого цвета у его друга стринги, либо тот с удовольствием поделиться о красивом камушке в новой анальной пробке заместо трусишек. — Ты бы еще юбку надел, — закатывает глаза Тэхен, поворачиваясь на другой бок в постели Пака. Чимин в отражении зеркала замер и тут же нахмурился, после чего отодвинул дверцу шкафа, навешивая плечики на свои предплечья, и что-то достал, поворачиваясь к Киму. — Какую? Тэхен поперхнулся воздухом, когда увидел в руках друга четыре вешалки с разными юбками, но лицо самого Чимина оставалось предельно серьезным и вдумчивым. Парень еще раз перевел взгляд на розововолосого, но тот смотрел прямо, выжидая ответа от друга. — Я же не серьезно, извращенная ты жопа! — вопит Тэхен, кидая в него подушку, — Я, конечно, все понимаю и хорошо знаю тебя, но откуда они у тебя вообще?! — Эти две от последней коллекции Гуччи, — он показывает те, что висели на его левой руке, а потом переключается на правую руку, — это — моя первая, я ее купил года три назад — она от Луи Виттон, а вот этой год, и она из какого-то секонд-хенда, точно не помню, но она мне понравилась сильно. Тэхен смотрит на него с круглыми глазами, а потом стонет, падая лицом во вторую подушку, которая лежала под ним. Чимин не был бы Чимином, если бы не имел у себя в резерве такие вещи. Более того, если сейчас Пак попросит Тэхена помочь ему выбрать страпон или мини вибратор на вечер или прямо сейчас в задницу, Тэхен вовсе не удивиться и предложит оптимальный — фиолетовый. Чонгуку нравиться фиолетовый… Так, что за мыслишки, Ким Тэхен? — Знаешь. Честное тебе спасибо за то, что ты ни разу не припирался в таком в университет. — Выдыхает Тэхен. — В понедельник у нас пара по истории, — тянет Чимин, вещая юбчонки обратно, — будет повод. Вот правда после такого у меня явно будет не десять доп.вопросов, а все двадцать… — Пожалей бедного профессора Мина, он у нас единственный препод без маразма, — с грустной мордашкой говорит Ким, — не ломай человеку жизнь в двадцать восемь. — Ему как-то ничего не мешает ломать мою жизнь в двадцать три, так что я подумаю, — лыбиться Чимин, стоя у зеркальца, растушевывая какие-то едко-яркие блестки по глазам и надевая один из своих фирменных чекеров, которых у него накопилась целая коллекция на любой цвет, настроение, футболку, кофту и так далее. — Пошли! Танцпол и алкоголь ждет нас! — Ага, а твоя печень ждет, когда ты станешь ЗОЖником… — выдыхает Тэхен, поднимаясь с постели. — Я и так ЗОЖник! — восклицает Чимин, подбегая к другу и шлепая его по жопке, — Запойный Образ Жизни: ЗОЖ! — Ага… Только такой ЗОЖ мы и знаем, Пак Чимин. Чимин довольно улыбается, выходя из своей комнаты и посылая другу воздушный поцелуй, очень скоро скрывается в толпе людей. Трехэтажный пентхаус гудел от яркого света и громкой музыки на полрайона, если не больше, а Тэхен уже потерялся во всем этом чумном сборище. Он без малейшего понятия где Чимин, хотя догадывается, что если друг уже не нашел того, с кем можно переспать, то сто процентов играет где-нибудь в игры на втором этаже. Ким теряется, не зная большей части людей, и просто скитается от угла в угол, стараясь не смотреть на алкоголь и все, что с ним связано, так как себя Тэхен хорошо знает, и знает, что если он хоть немного выпьет, то утром он будет играть сам с собой в «Бинго», где из всего он будет помнить только то, что его зовут Ким Тэхен, ему двадцать три года, и он дружит с самым настоящим кретином, и походу это заразно, так что без Сокджина в досягаемости вытянутой руки пить нельзя. Он отходит в относительно тихий угол и усаживается на диван, обдумывая план побега, чтобы его не засек за этим Пак, и утащил свою задницу до первых двух шотов, от которых он старательно шарахается, как на его плечо резко падает чужая рука. Тэхен вскрикивает, оборачиваясь, но выдыхает, видя знакомое лицо. Перед ним почти светиться в неоновых штанах и огромной футболке в ядовито-рыжих пятнах рыжеволосый высокий юноша, улыбаясь широко и даже не пьяно. — Тэхен-а! — выкрикивают его имя металлическим голосом, и от него как-то немного, но все же спокойнее. — Хосок-хен? — хлопает глазами Ким, смотря на старосту танцевального факультета. — Что ты тут делаешь? — Обижаешь, — супиться Чон, перескакивая на диван через спинку и падая рядом с юношей. — Во-первых, — когда я пропускал веселые посиделки? А во-вторых, — Чиминни хоть и немного с припиздонами, но своего любимого хена он позвал первым! — Ну да… Верно, — кивает сам себе Тэхен, не прикладывая ума к тому, как этот парень умудряется быть в любимчиках даже у такой стервы, как Чимин, пользоваться уважением у Сокджина, так еще и быть на короткой ноге с Чонгуком. Невероятно. — А ты чего тут один булки просиживаешь? — интересуется Чон, загребая рыжие волосы назад. — Вон, Чимин развлекается в пивпонг. Ты знал, что он очень меткий? — Я тебя уверяю, если бы там была вода, он бы ни за что не смог попасть, — посмеивается Ким. — Не знаю, я не особо-то горел желанием быть здесь, еще Джин-хен меня наглым образом бросил, отмазался какими-то делами, так что из-за этого сбежать мне проблематичнее… — Ой, какая знакомая ситуация, — фыркает Хосок, — Намджун меня тоже кинул. — «И вот ради кого, не поверишь» — договаривает он про себя, — так что я пришел с другом, а тот тоже куда-то испарился, так что предлагаю нам создать броманс брошенок. Тэхен посмеивается, задорно и часто кивая Чону, на что тот довольно и очаровательно улыбается, дотягивая четко очерченные губы до ямочек. Прошло около двух минут, как лицо Хосока резко вытянулось, а на губах расплылась чертовская улыбочка, которая напрочь перекрыла ту, что цвела цветочками до этого. Он тут же вскочил на ноги, подхватывая Тэхена за худое запястье, и поднимая того на себя. — Пошли! — визжит он, — Я знаю отменную компанию, в которой можно без последствий поразвлекаться и живым домой уйти на своих двоих! — А может не… — поскуливает Тэхен, смотря прямо в шоколадные глаза напротив, но те лишь новым огнем светятся, и Тэхен выскуливает, понимая, что опять влип в какую-то сомнительную херню. — Надо, заяц, надо! Лишь пропел Хосок, притягивая его к себе и уводя в большую залу, где сидели люди и играли в какую-то игру. *** Каким именно магическим образом Чонгук оказался на этом «празднике жизни», история умалчивает, причем не только от нас, но и от него самого — тоже, но смущает его только два аспекта из всего происходящего, причем один вытекает из второго: он дома у пидораса Пака, а значит он может его ненароком встретить. А тут уже не дай боже, как говориться… Возможно, Чимин хоть и не кажется сильным, но Чонгук хорошо знает, что у этого гейского отморозка тяжёлая рука, так что уйти с опять разбитой губой, которая только успела зажить, не особо хотелось. Он тут уже часа два, наверное, и, на его счастье, он еще ни разу не встречал Пака, ну и ладно, оба здоровее будут. Откровенно говоря, видеть эту сопливую физиономию вообще не хотелось, аж передергивало, поэтому Чонгук предпочитал просто отдыхать, не заботясь о том, что может встретить эту бабаподобную морду. По приходу сюда уже было много людей, а сейчас они кишили буквально везде, кроме третьего этажа, наверное, — как ему передали со слов Чимина — там спальни, так что туда без особо резкого желания суваться не стоило бы; все что-то делали, кто-то пил на перебой, кто-то играл во что-то, а кто-то почти что сношался по углам. Алкоголь был, честно от сердца, хорошим, даже более, чем хорошим, да и в целом, вроде бы, все было действительно неплохо, даже придраться не к чему. Он не знает, сколько в нем алкоголя сейчас, но пока он чувствует себя достаточно хорошо и лишь немного подтуманенно. На кухне народу было меньше всего, и Чонгук воспользовался этим, останавливаясь именно в большой комнате. Из всех плюсов этого места, Чонгук замечает только один минус, который он даже простить говот: в этом доме от одного Пак Чимина в помещении концентрат радуги больше, чем тот же концентрат цвета в гардеробе Хосока, но немного подпитый мозг на это откровенно забивает, и просто говорит, что если это розовое недоразумение встретиться ему этим вечером, то Чон не откажет себе в прелести разок-другой ему вмазать по накрашенной моське. Чонгук, откровенно говоря, даже не помнит, когда сцепился языками со своим же одногруппником, но Югем о чем-то не без доли интересности говорит, тоже уже довольно пьяно, пока его не отвлекает какой-то не знакомый Чонгуку ранее парнишка, зовя поиграть в бутылочку. Ким согласно кивает и предлагает то же предложение Чонгуку, от которого тот не отказывается, думая, что это весьма неплохой способ провести время. В большой зале шумно. В кругу сидят человек двенадцать, а посередке лежит опустошенная бутылка от бурбона, который явно осушили только что, так как по его стеклянным стенкам еще стекали оставшиеся капельки янтарной жидкости. Чонгук проходит в центр и падает рядом с Югемом, ложась на пол и подпирая голову локтем. По обе стороны от него сидит парочка красивых девушек, и он смотрит на них прожигающим взглядом, пока резвый парнишка на хватает бутылку, громко вскрикивая: — Банзай ебана! — раздается по всему помещению, знаменуя начало игры, и сильная рука резким движением раскручивает бутылочку по оси. Настолько отбитых предложений, Чонгук, честно, еще не видел за все игры, в которые ему доводилось играть по пьяни. Возможно, тут сказывается бухое сознание, которое на грани пляшет, а возможно и просто внутри него что-то из разряда идиотизма проснулось, хер его знает, если честно, но если бы ему на трезвак сказали бы, что он будет ржать как конь с парня, который пародирует тупейшую позу из йоги, которая больше похожа на жалкие попытки самоотсоса, и что он сам добровольно согласиться исполнить с каким-то придурошным, но забавным пареньком по ролям сцену из «Титаника», то он все равно бы возможно плюнул в лицо этому горе-шутнику, который бы ему это сказал. Но нет, он действительно только что упал обратно на пол, громко и искренне смеясь, все еще поддерживая зрительный контакт с тем парнишкой (возможно, он был с первого курса, Чон точно не знал, но выглядел шкет как школьник). Бутылка снова прокручивается вокруг своих соей несколько раз, немного отлетая немного в бок и указывая горлом ровно на самого Чона. По ту сторону оказывается девушка с забавными кудряшками и в ярко желтом комбинезончике, она пришла около пятнадцати минут назад и тот рыжий пацаненок, с которым Чонгук только что отыгрывал со всеми своими театральными способностями Джека, утопая хоть и не в Тихом океане, а за спинкой дивана, предложил уступить ей ход, на что она любезно согласилась. И вот, Чон, в уже сложившемся ритуале, принимает из рук какого-то парня бутылку с Джек-Дэниэлс, и делает три больших глотка, от чего горло несчадно прожгло, но от этого с губ вырывается довольный рык. — Удиви меня, — хмыкает Чонгук, смотря на девушку, которая очень нехорошо ему улыбается, а потом переводит взгляд на другую комнату. — Чон Чонгук, — начала девушка, и Чон ей улыбнулся, — я видела, что в соседней комнате, кто-то залез в шкаф около двадцати минут назад: твое задание — «семь минут в раю» с тем человеком! Чонгук пучит глаза, заглядывая в чужие с ярко-голубыми линзами, но в тех лишь пламя горело, в которое еще и подливали алкашку через каждые десять минут стабильно. Она лишь кивает ему головой, мол: «Давай, давай!» и, на собственное удивление, он встает, сам от себя такого не ожидая, и идет в соседнюю комнату, прикрывая дверь. Чонгук осторожно открывает дверь, и понимает, что в комнате почти пусто, скорее всего, она была гостевая, поскольку в ней стоит лишь кровать, этот самый шкаф и еще что-то, что Чонгук не мог путем рассмотреть, потому что единственным источником света при закрытой двери — было одно большое окно и уличный фонарь неподалеку. В комнате с закрытой дверью заметно тише, чем в самом доме, и Чонгук гипнотизирует несчастный оловянный шкаф, думая, что мог бы и просто так посидеть на кровати семь минуточек, а потом выйти к остальным, сказав, что опонент спал — причем он уверен был в том, что не соврал бы, — но не то, чтобы запудренный, а вдоволь залитый алкоголем мозг решил, что хуй с ним, один раз живем, можно и с каким-то левым человеком в одном шкафу посидеть. Дверца шкафа открывается тихо, и Чонгук тут же ныряет внутрь, понимая, что шкаф полностью пуст и на удивление просто здоровый, но узкий для его плечей, зато голова никуда почти не стукается, кроме продольной палки для вешалок, а так, он думает, что даже лечь в нем спокойно смог бы при желании. Как только он потихоньку адаптируется в пространстве вокруг, он слышит, как реально кто-то хнычет откуда-то снизу, и вместо того, чтобы испугаться, как нормальный человек, он совершенно спокойным голосом выдает: — Тебе встать помочь? — Мгм-м, — тянет нечто очень пьяное снизу, наверное даже согласно, и Чонгук чувствует чужие руки по своим ногам, которые он подхватывает и поднимает на себя. Пьяное тело падает на него, как только встает на свои ватные ноги, от чего сам Чон, будучи хоть и в более трезвом, но все же хорошо подпитом состоянии, отступается и падает на стенку шкафа, плавно оседая жопой на пол с тельцем поверх. Руки тут же обхватывают пьянь, но он хмуриться, ощупывая то, что в его руках. Он даже не уверен в поле этого человека, что уж говорить об индификации личности, считая то, что он тут никого толком-то и не знает? — Что это? — лишь спрашивает он, на что тело рядом хмыкает больно знакомо ему в ухо, опаляя горячим дыханием. — Плечи. — Выдыхает басистый голос, и Чонгука почти разу продирает от понимания того, что перед ним его лучший друг. Вот только продирает от понимания только того Чон Чонгука, который трезвый, и который сейчас уже тысячу кругов в голове с яркими софитами в руках пробегал, сообщая, что все как-то не к тому идет. Пьяный же Чонгук прикрыл глаза, оглаживая чужие плечи и почему-то начал спускаться ниже, находя интересным исследование чужого тела, к которому не прикасался достаточно давно. — Это лопатки, — также тихо и очень пьяно шепчет Тэхен в самое ухо, выдыхая неровно, когда ладони продолжаю свое путешествие: — это моя талия… Это поясница, а вот дальше не надо. Это твердое заявление с жатым полустоном на выдохе почти выбило Чонгука из калии. Он вообще не соображал, что творит, в голове помутилось, но руки разошлись во мнениях, потому что одна их них смело забралась под чужую рубашку, задирая скользкую атласную ткань, а вот вторая продолжила свои интересные поиски, и нашлась на упругой ягодице. Минуты молчания длились вечно. Тэхен сжимал его плечи, скулил, и в какой-то момент Чонгук совсем охренел от этой жизни, когда почувствовал на своей шее нечто мокрое, что обширно прошлось от ямочки у ключиц до самой челюсти, уползая даже куда-то за ухо. Чужие губы внаглую начали исследовать его шею и ключицы, когда Чон со всеми своими принципами, кажется, отключился, сжимая руки на боках и ягодицах, а сам Ким уже переполз на лицо, уверенно седлая бедра Чона и начиная ерзать по паху. Нерасторопные облизывания и поцелуи дошли почти до уголков губ, когда сам Чонгук, от чего-то, сорвался, выпадая вперед, припечатывая своего лучшего друга к полу шкафа, налегая всем своим телом сверху, одной рукой фиксируя у головы и без прелюдий врывается в его рот своим языком. Голова сказала «пока-пока, сладкий» уже давно, но сейчас крышу сорвало конкретно. Тэхен простонал, когда Чонгук размашисто прошелся языком по деснам, и проскользнул меж ряда зубов к чудом холодному языку, который тут же охотно сплелся с ним в танец. Сегодня он выпил неприлично много, сколько не позволял себе обычно, так как прекрасно знал, что контроль за действиями он потеряет, а утром в памяти будет белая пелена. Он выцеловывает тэхеновы губы, кусая их и почти втрахивая языком, пока Ким податливо извивался под ним и скулил, сжимая плечи. В какой-то момент Чонгук отстраняется, видя сквозь темноту лицо Тэхена: глаза были черными, сквозь мрак шкафа и пелену его же ресниц не было видно белых яблок вообще, от чего взгляд был еще более извращенный и пошлый, губы заметно опухли и блестели, — на них как раз удачно падал свет через щель дверцы шкафа, — а дыхание полностью сбито. Чонгук не знает, почему тянется к этим губам еще раз, целуя глубоко и мокро, и не знает, почему начинает спускаться ниже, закусывая и засасывая чужую кожу, отчего по комнате начинали расходиться тяжелые басистые стоны. Пара пуговиц на тэхеновой черной рубашке уже была расстегнута, белые волосы Чонгука, до этого привычно заплетенные в хвост, растрепались от чужих рук, которые то и дело оттягивали прядки, когда Чонгук делал особо приятно. Все бы это зашло еще дальше, если бы дверь самой комнаты не открылась достаточно громко, впуская в комнату шум и музыку, про которую Чонгук уже и забыть успел, и женский голос провозгласил достаточно гулко, чтобы Чон отвлекся: — Чонгук! Ты там уже десять минут! Твое действие закончилось! — кричит немного даже обеспокоенно так девица, и Чонгук рычит, понимая, что Тэхен под ним резко прикорнул. — Я сейчас! — крикнул он, поднимаясь с друга. — Иди, я выйду. — Окей, — недоверчиво тянет девушка, и дверь вскоре ожидаемо закрывается. Чонгук вздыхает, открывая дверцу и почти сразу падая на пол. Тэхен перед его лицом уже сопеть начал, и Чон встает на ноги, кое-как поднимая друга на руках и донося до кровати, чтобы Ким не простыл спать в холодном шкафу. Как только тэхеново тело опускается на кровать и накрывается мягким одеялом с руки Чонгука, то тот сразу же обнимает один из его краев и начинает посапывать. И вот все бы ничего, если бы не ноющее чувство у Чонгука меж ног, на которое он сразу не обратил внимание. — Блять. Выдыхает Чонгук, смотря сначала на умиротворенного Кима, а потом на пах, который дотошно ноет. Он представляет в своей голове свою соседку этажом ниже — ворчливую бабку, у которой вечно висит грудь до самых коленок и какой-то бедлам на голове, не говоря уже о запахе старости и ее двенадцати кошек, и его проблема уходит. Он и так жутко пьян, не отдает отчет тому, что делает и почти еще и тому, о чем думает, так что решает, что после такого пиздеца ему нужно напиться еще больше. Он знает свою норму и свой край, так что он хочет как Тэхен — упиться так, чтобы не помнить ничего. ***