Неотвратимо

Невозмутимый. Какой же он невозмутимый, аж злость берёт. Они на пороге войны шиноби, и Ируке действительно интересно, что должно приключиться, чтобы вызвать у Какаши хоть какую-то реакцию. Спокойный. Уверенный в себе. Он бы солгал, если бы сказал, что это не восхищает. Судьба разводит их снова, уже в который раз Ирука остаётся в Конохе один. — Какаши, я... Что я? Я просто задохнусь и загнусь раньше, чем вся эта канитель закончится. Задохнусь без тебя. — Да, Ирука-сенсей? Ироничный. Как всегда, не теряет своего очарования и чувства юмора, что бы ни приключилось. — Перестань. Перестань быть непобедимым, всесильным. Перестань храбриться. Не делай вид, что тебе чужды страхи. Подходит ближе и в каком-то неуместном, диком порыве тянется к его повязке. Какаши не дёргается. Лишь выгибает бровь, будто ждёт, что он предпримет дальше. Ирука знает: он любит эти дурацкие игры (одно только соревнование с Гаем чего стоит), потому что чересчур самоуверен, чтобы предположить, что хоть раз потерпит поражение. Ирука снимает повязку. Пальцы немного дрожат, когда он касается подушечками шрама. Нежно, так безумно нежно, что ощущает лёгкое покалывание, и, кажется, совсем не справляется. Какаши, паршивец, даже дышит спокойно, когда у него сердце вот-вот выломает рёбра, заходясь в неистово-истеричном стуке. Он ведёт чуточку ниже, к маске. Гладит ткань, думая, что прикосновение к коже и так чуть не распылило, не разорвало к демонам, как самое мощное ниндзюцу. Какаши молчит, и Ирука, наверное, отдал бы всё, чтобы узнать, о чём тот думает прямо сейчас. Но сперва... ...пытается принять, помыслить, осознать, что он всё ещё прикасается. Ему не запрещают. Какаши ему разрешает, во имя всего святого. Ирука будто в тумане, в бреду, не особо отдаёт себе отчёт в том, что творит. Стягивает ткань вниз, по миллиметру, очень медленно, осторожно, словно боится, что эта иллюзия рассыплется, он проснётся и поймёт, что всё происходящее — нелепые фантазии, полный вздор. Что показалось, почудилось, померещилось. Ещё ниже. Цепляет край. Замирает. Нельзя. Вот она, та самая грань, пересекать которую он не имеет права. Они ведь... Вроде друзья, вроде коллеги. Всё с этим проклятым «вроде», что становится Ируке поперёк горла. Он не может. Сглатывает. Какаши не сбрасывает руку. Хмыкает только, чтобы уже через миг дотронуться холодными пальцами до его подбородка. Совершенно нечем дышать. Какаши по-прежнему невозмутим. Он вообще живой человек? — Не хочешь мне ничего сказать? — шепчет он, и его голос дрогнет, всего на секунду, однако Ирука цепляется за неё с остервенением. Ему более чем достаточно одной-единственной секунды. Неозвученные откровения вязнут в глотке, залипают на связках. Он смотрит ему в глаза и осознаёт: солгать не удастся, отвертеться, отгородиться, отшутиться — тем более. Давит через силу, с неестественно выразительным хрипом: — Возвращайся, прошу. Какаши щурится. И что-то меняется в его взгляде. Понимает, должно быть, ту степень отчаяния, которым он пропитан насквозь, до основания. Он ведь наблюдательный, проницательный. Не может не понимать. И больше не имеет никакого смысла умолять его подыграть, повестись. Какаши ведь видит насквозь. Ведёт большим пальцем у его губы, так преступно, губительно близко. Заставляет напрячься, замереть, словно натянутая струна, стать сплошным нервом. Просто застыть. Подаётся вперёд. Ирука не знает, кто именно целует первым. Он уверен в одном: это важнее любого признания, ведь сердце Какаши, обычно спокойного, хладнокровного, колотится так же быстро, как и его.