Неотвратимо

Саске знает: попади он на приём к психиатру, ему бы тут же поставили диагноз. Записали бы в категорию больных, неадекватных, чокнутых, и не то чтобы ему хочется это оспаривать. Он и сам прекрасно отдаёт себе отчёт в том, что нездоров. С определением патологии, правда, дела обстоят в разы хуже. Его скудных знаний недостаточно, чтобы разложить все симптомы по полкам и повесить на них бирку. Ему, конечно, по части медицины до Сакуры далеко, но даже он понимает — болен. — Здравствуй, — мягко произносит Итачи, пуская мурашки по коже. Всегда без предупреждения, без крошечного шанса взять ситуацию под контроль. Саске думал, что может смириться. В прошлой жизни, кажется. Слишком много воды утекло с тех пор, и пришлось принять: его будет всё так же крыть и срывать винты, отвечающие за здравомыслие, с мясом. От спокойного голоса, низкого и такого, Господи, родного. От голоса его старшего брата. Саске думал, что с возрастом это пройдёт. Но сейчас, когда Итачи смотрит на него, откидывая волосы через плечо, и улыбается скованно, но искренне, это усиливается, закручивается раскалённой добела спиралью в груди, теснит лёгкие, заставляет его задыхаться. Это сводило с ума лет с пятнадцати, и легче не стало. Если начистоту, то лишь усугубилось. — Ты вернулся. «Ты вернулся» вместо «я без тебя подыхал». Вместо «мне тебя так, сука, не хватало». Вместо «я думал, рехнусь раньше, чем снова увижу тебя». Очередная гениальная идея их отца — отправить Итачи лично к клиентам, потому что дело сложное, но в случае успеха укрепит их позиции, подтвердит высокий, почти недосягаемый статус на рынке. Его старший братец, конечно же, согласился. Всё с той же безмятежной улыбкой и покорностью, которая Саске всегда была поперёк горла. Работа задержала его на десять долгих дней, превратившихся в его личные круги ада. Саске не был готов. Привязанный, припаянный к Итачи с самого детства, он дурел от собственных мыслей, будто запертый в клетке. В одиночной камере. — Виделся с родителями? Он не знает, Боже, совершенно не знает, как у него ещё есть силы на бесполезную болтовню. — Нет, глупый младший брат. У него в глотке застревают возмущения, когда он осмысливает сказанное. Он пришёл к нему. Только к нему. — Подойди же. В этом весь Итачи. Бьёт наотмашь, не предпринимая ничего. Лишает его даже иллюзии выбора. Всё предрешено, и рассчитывать на иной исход глупо. Саске переставляет ноги, ведь отказать ему он не способен. Не способен противиться просьбам, повелительным ноткам в голосе, который он так любит. Голос, которому он слагал бы оды, расписываясь в своей беспомощности и признавая тотальное поражение. — Ты скучал? — спрашивает Итачи, а он цепенеет, глядя в его глаза, всегда холодные, равнодушные для всех, но не для него. — Ответь. Саске кивает и тянется к его волосам, ощущая приход. Это безумное чувство, эта нереальная, аморальная, нездоровая тяга к старшему брату жжёт клетки и нервы, разъедает до нутра, пока не остаётся ничего, кроме Итачи. Так было всегда, Саске помнит. Наверное, он запущенный случай, с ним уже ничего не поделать, но какая разница, если Итачи с ним? Улыбается, прикрывая глаза, будто чувствует: ещё немного — и Саске смоет к чертям из реальности, и будут лишь они двое. Саске подаётся к нему и рукой зарывается в волосы, с трудом давит низкий, сдающий его с потрохами стон. Его волосы, Господи. Если ты есть, Боже, то не сотворил бы его старшего брата настолько красивым. Это преступно — так хотеть свою кровь, но он хочет, и сомнения, доводы, аргументы уже не помогают. — Ненасытный мальчишка. Итачи дёргает его на себя и гнёт губы в ухмылке. Он же всё знает. Знает, какую власть имеет над ним. Саске влипает носом в его шею, и это едва не убивает его. Моментально. Руки брата — на его пояснице, он захлёбывается близостью, он пьянеет. У них каждый раз — словно последний. Поэтому упускать возможность он не намерен. Языком мажет по шее, спускается к ключицам, прикусывая их, не в силах заглушить рёв в голове. Он их обожает. Обожает его хрупкую, изящную красоту. Его чёртовы волосы, которые так приятно пропускать сквозь пальцы и оттягивать во время секса. Его губы и требовательные, жадные поцелуи. Он любит своего брата так сильно, что чудом ещё жив. Низ живота сводит спазмом, и от желания темнеет перед глазами. Голова кружится, он теряет ориентацию в пространстве, забывает, кто он и где он, и ничто не имеет значения, кроме Итачи. Он заполнил внутри всё, не оставив там места для чего-то ещё. Всегда он. Только он. — Са-а-а-ске... Но больше всего он любит собственное имя, которое никто не произносит так, как Итачи. С бесконечной мольбой. Убийственно хладнокровный Учиха Итачи, один из лучших адвокатов в стране, умоляет его так, что он понимает: они оба безнадёжно больны. — Чёрт бы тебя побрал, не бросай меня, не оставляй так надолго, — шепчет Саске, заходясь в агонии. Брат скользит ладонями по спине, тащит с него футболку, швыряет её в сторону, по-прежнему возмутительно спокойный, сосредоточенный. Когда у него самого отказывают тормоза, и летят все предохранители разом, его старший брат, от которого он давным-давно зависим, так ненормально спокоен. — Чёрт, чёрт, чёрт... ты не понимаешь, ты представить не можешь, каково мне было здесь, без тебя... Итачи расстёгивает ремень, и его пальцы, его тонкие, любимые пальцы чуть дрожат. Саске перехватывает их и целует, сдаваясь ему. Он их знает на ощупь как никто другой — каждый шрам и изгиб, каждую венку. Он от них без ума. Он сам без ума, он лишился рассудка. Нет ни препятствий, ни глупой морали. Поздно. Уже слишком поздно. Есть только Итачи. Всегда он один, и пусть рухнет мир, пусть наступит конец света, Саске не откажется от него. От сокрушающей потребности в своём мудром старшем брате. — Я тебя никогда не оставлю, — хрипло клянётся Итачи. — Слышишь, Саске? Его глаза опасно блестят в полумраке, когда он ведёт рукой по его щеке. А пальцы всё ещё подрагивают. У сдержанного, уравновешенного Итачи. Невозможно. Он теряет контроль. От него. Его безупречный, несгибаемый брат. — Никогда, — выдыхает он ему в рот. — Ты мне веришь? Саске вгрызается в его губы, потому что не знает других способов, способных ему донести: он ему верит, он сделает всё что угодно. Он им живёт. Итачи стонет, прижимая его ещё ближе, — между ними ни зазора. Саске любит, когда он такой. Раскованный, горячий, порывистый. Голодный. Его. Итачи толкается вперёд, откровенно дразнит, а Саске в огне, он пылает и никак не может остыть. Горит от его прикосновений и поцелуев. — Ты мой, только мой… мой Саске… — сбито сипит Итачи, совершенно не нуждаясь в ответе. Они принадлежат друг другу. И это уже ничем не исправить.