Неотвратимо

Какаши о нём вспоминает. Каждый день на войне, которой никак не наступит конец. Вспоминает, как Ирука закатывал глаза, как отмахивался, мол, вот ты настоящий герой, а я так... Какаши недоумевал, что именно заставляло его думать, что учить чему-то новые поколения ниндзя менее важно, чем попытки сохранить мир, но факт остаётся фактом: Ирука к себе был слишком требователен. Или, может, чувствовал себя неуютно из-за того, что большая часть шиноби Конохи ходила на миссии, а он всё время находился в тылу, среди мирных жителей. Какаши прокручивает в голове разные глупости. Они к нему приходят совершенно неожиданно: после обсуждения новой стратегии с Шикамару, во время отчёта Цунаде или общения с отрядом Паккуна. Его немного пугает то, что он не может это контролировать. Не понимает, почему позволяет мыслям выбивать его из колеи, пошатывать равновесие — не существенно, но ощутимо. Наваждение не отпускает даже по возвращении домой. Он стоит у границы, думая, что было бы здорово увидеть Ируку. Поесть вместе столь любимого Наруто рамена, спросить, как у него дела, как детишки (Какаши до сих пор содрогается при мысли о том, с какой шебутной оравой ему приходится иметь дело изо дня в день). Просто посмотреть на него и разобраться, что, чёрт побери, с ним происходит. Однако заполнение отчётов не оставляет ему выбора — под конец дня у него складывается ощущение, что прошли по меньшей мере годы. Он трёт глаза, но решает добить очередной занудный доклад. Прислушивается к шагам. И прежде чем обернуться, чтобы узнать, кто же к нему пожаловал, слышит: — Наконец-то. Действительно. Наконец-то. Ирука обнимает его со спины. Какаши замирает на мгновение, а после как ни в чём ни бывало возвращается к писанине, чувствуя, как в груди что-то мешается, мечется. Он не смущён, он не озадачен, нет-нет-нет. Да, после нападения Пейна они стали чаще пересекаться. Да, Наруто всегда был общей темой для разговора, и поводов хватало. Да, они незаметно перешли от сдержанного, в чём-то формального общения к дружескому. Понемножечку, шаг за шагом, и всё же... Какаши не понимает. Хватка слабеет. Ирука разжимает руки, словно смутившись своего порыва. Это странно для них обоих — позволять подобного рода прикосновения. Их максимум — незатейливая дружеская беседа в стенах Академии или на улицах Конохи. Оказывается, Ирука может вот так. Они могут. Какаши не даёт ему отстраниться. — Не надо. Сам не знает, о чём просит, но Ирука, кажется, разбирается во всём куда лучше него. Он не размыкает объятий. Устраивается поудобнее рядом. Они сидят в тишине, явно не представляя, что стоит сказать. Молчать с ним — приятно. Необременительно. Так, как и должно быть. Ирука дышит куда-то в его плечо, чем почему-то успокаивает. А ещё приносит совсем не болезненное, а правильное осознание: он скучал. До воя и хрипа, тлеющих глубоко внутри. Глупо было полагать, что этого в нём уже не осталось.