Неотвратимо

Помолчи. Пожалуйста, помолчи. Мне и так трудно прощаться. После пылких речей о том, как ненавижу Коноху, всех её жителей, старейшин и Каге, как тебя терпеть не могу, мне никак не привыкнуть, что теперь ты знаешь. Знаешь, что за всеми слоями недоверия, презрения, разочарования, отвращения, за тонной страданий по-прежнему живут чувства к тебе. К нелепому мальчишке, которого сторонились все в деревне, а он поднимался и шёл дальше, и был много сильнее меня. Всё тараторишь, что оправдаешь ожидания, что не подведёшь, чуть-чуть отдохнёшь — и сразу в бой, что все ещё будут гордиться. Как будто того, что ты спаситель этого чёртового мира, недостаточно. Как будто справедливо после всего взваливать на тебя такую ношу. Ты улыбаешься. Твои глаза светятся. Глаза, которые дважды остановили меня от непоправимого. Не дали нанести последний удар. Я не смог. Я сломался. Проиграл. И никогда ещё так не радовался поражению. Впервые за долгое время почувствовал себя счастливым. Это ты. Всегда был ты. Мальчик-солнце, дитя пророчества, герой — для всех. Для меня — обычный балбес, привлекавший к себе внимание разными шалостями. Первый, кто пробрался в самую суть, до нутра, разворошил забитое, запрятанное, тщательно охраняемое, тайное. Единственный, рядом с кем мне становилось легче, потому что ты понимал, что такое одиночество, что такое невыносимая боль. — Если ты вернёшься чуть позже, может, мне удастся уболтать бабулю Цунаде нарастить клетки и тебе, рука будет как новенькая... Она, конечно, рассердится, но я умею добиваться своего! Серьёзно, уверен, что... Усмехаюсь. Касаюсь твоего плеча. — Мне это не нужно. Всё в порядке, Наруто. Моргаешь, словно не веришь в услышанное. Невозможный. — Правда? В одном слове до того много надежды, что меня топит ею. Откуда ты вообще на мою голову взялся? Слишком светлый, слишком добрый, наивный и милосердный. — Эй, ты завис?! Я с кем разговариваю?! А ещё — шумный. Как же тут забыть? Вероятно, мудрец был прав, и это судьба, а может, простое совпадение. Я понятия не имею, какой ответ правильный. Сейчас мне вполне хватает того, что есть. Ощущения покоя. Умиротворённости. Облегчения. Тепла. Вздыхаю. И осознаю, что совершенно не злюсь. — Да, не беспокойся. Киваешь и ошарашенно переводишь взгляд на мою ладонь, лежащую у тебя на плече. Не дёргаешься, не отстраняешься. Не орёшь. Ты молчишь, и эта тишина говорит мне куда больше, чем наши бесконечные препирательства. Мажу пальцами по шее, поднимаюсь к щеке. Сам себе не могу объяснить странный, дурацкий порыв. Прежде мы обходились лишь кулаками, ни больше ни меньше. Прикасаться к тебе так... куда приятнее. — Саске... Не крик, не отчаянный вопль, рвущий перепонки и играющий на нервах. Что-то изменилось. Потому что мне нравится этот задушенный шёпот — как признание, как очередное откровение. Кто же знал, что мы можем... так? Подушечками пересчитываю шрамы и подаюсь вперёд. Сиплый выдох у уха. Стою, не в силах пошевелиться. Сделать последний шаг. Малодушно надеюсь, что и в этот раз ты всё поймёшь сам. — Да чтоб тебя! Иди уже сюда, теме! Боже. Я прошу тебя. Никогда не меняйся. Не смей. — Я вернусь. Обещаю. Глаза жжёт, как тогда, в долине. После Итачи никто и никогда... только ты. — Знаю. Саске, я... проклятье... У тебя голос дрожит, усуратонкачи. И это не слабость. Это и значит — быть живым. — Пожалуйста, помолчи. Я хочу слышать, как бьётся твоё сердце. Потому что больше меня ничего не волнует.