Неотвратимо

— Что ты делаешь, Саске? Пышет злостью, раздражённый, взвинченный, взмыленный. Доведённый до края за пару секунд. — А на что это похоже? Пальцы — на шею, на горло, обхватить и заставить его жадно воздух хватать. Не от недостатка кислорода, нет. От неожиданности. От того, что прикасается к нему вот так. От того, что хочется, хочется, хо-чет-ся до воя в грудине, до разрядов по телу похлеще чидори, до пульсации в висках, в животе и чуть ниже, в паху. До горячего пламени. — Саске... Требовательно и нагло, возмущённо и сипло — до ожогов на коже, до внутренней дрожи, что обычно предвестник истерики. Он ждёт ответа. Он чего-то ещё, господи, ждёт. Пока Саске собирает себя по кускам, сметает осколки, клеит-сшивает и пытается упорядочить, вернуть равновесие. Всё старается не думать о том, что не видел полгода, что перебивался обрывками фраз, накарябанных в спешке. И его так было мало. До того, что едва не признался, едва не сболтнул, как скучает, как же сильно его не хватает. Громких воплей и шуток, всех этих нелепых, дурацких фразочек, его энергии, дикой, практически необузданной. Его было так мало — того, кто нараспашку, кто слишком, кто не знает полумер, кто не терпит границ, кто легко в них вторгается. Ему никогда не хотелось — несмотря на то, что по нему сохли и млели, несмотря на то, что кружил (нечаянно) головы. Ему никогда не хотелось — в погоне за братом, одержимому местью, ему было ровно и холодно. Ему никогда не хотелось. Уж точно не его, нескладного, суетливого, смелого. Раздражающего до цветных пятен под веками. Бесконечно крикливого, непомерно счастливого. Ему никогда не хотелось сильнее. Чтобы хрипами-стонами, чтобы укусы-отметины, чтобы съехала окончательно крыша (не от боли — от кайфа, от желания, нежности) и никак не вернулась обратно, потому что слишком, потому что он от его рук задыхается, и этого более чем для полного исступления, для приятного сумасшествия. Наруто живой — не играет, не притворяется. Чем мгновенно подчиняет себе. Саске знает: если он поцелует, пути обратно не будет. Потому что уже выключается здравый смысл, валит куда-то к Кагуе логика, прихватив с собою все доводы против, все аргументы, причины и поводы, потому что его по-прежнему хочется, хочется, хо-чет-ся, как себя ни уговаривай, ни обманывай. Саске слышит каждый выдох и вдох, ощущает, как под ладонью нервно ходит кадык. Видит, как глаза зажигаются предвкушением, как горят, глотают, питаются не его собственным — уже общим — безумием. Лгать себе бесполезно. Это он. Если и хотеть, то только его. Того, к кому теперь всегда (вопреки всему) возвращается.