Лифт, в который я больше никогда не зайду

Я решила сделать задание психолога. Ведь завтра будет вновь сеанс. Да и все нахлынувшие события изрядно потрепали мне нервы. Может быть, цветные карандаши и чистый лист бумаги станут моей отдушиной хотя бы на сегодня? Итак, приступим. Конечно же, мой выбор пал на чёрный цвет. Я взяла карандаш в руку. И вот, наступила проблема, которая часто случается с писателями. Кипельно-белый лист. Я смотрела на него с отвращением, ведь именно мне выпала доля замарать его. Также, как и замарали меня… От злости я с силой надавила на грифель и провела линию. Послышался скрип и треск стержня. Обломился. Прямо, как и внутренний мир некоторых людей. Его так легко сломать, надавив на нужные места. Но, чтобы починить, надо приложить усилия. Хотя бы найти точилку. Но это подходит только для карандашей. А вот для души точилки нет. Я пыталась смягчить черную линию остатком грифеля. Получилась своеобразная волна. Я взяла серый карандаш и стала растушевывать рисунок и делать тени. Я посмотрела на получившуюся работу. Она была мрачной, но что поделать. И все же, чего-то явно не хватало. Я решила закрыть глаза и довериться интуиции. Резко мою голову озарила мысль. Красный. Я вырисовывала языки пламени карандашом прямо из волны. У меня не было способностей к рисованию, но ведь и это не было главное. Просто надо передать, что чувствуешь внутри. Я понимаю, что психолог потом разберёт мою работу, но и сама догадывалась, что оно значит. Чёрный и серый — стыд, который закрался глубоко внутри души, сжимая все внутренние органы. Своеобразное клеймо, которое показывает, что ты — оскверненная, порочная, грязная. Он постоянно заставляет думать тебя о произошедшем, прокручивать в голове все те сцены. Красный — отвращение. Оно буквально горит в тебе. Именно отвращение к себе. Ты чувствуешь его внутри, хочешь сжечь воспоминания, но не можешь… Внезапно я услышала шум, доносящийся из коридора. До меня доходили отдельные отрывки фраз. Ножевое ранение. Разрыв селезенки. Большая потеря крови. Срочно готовьте реанимационную. Но, когда я услышала следующую фразу, то буквально вылетела из палаты. Федосов Александр. Я заметила каталку, на которой лежал мой брат. Бледное лицо, закрытые глаза. Изо рта лилась кровь, которая закапала пол. Вся его одежда была пропитана кровью, и чем-то ещё, похожим на грязь. А рядом с нии вели Даню. Его одежда также была в крови и грязи, лицо было разбито полностью, но это не скрывал довольной ухмылки. Но, заметив меня, его лицо изменилось. Он смотрел на меня шокированными глазами. Рядом с ними стоял рыжий парень, которого я не знала. Он что-то яростно доказывал врачу. — Что с ним?! — закричала я не своим голосом и побежала в сторону к врачам. Саша лежал без сознания. Можно было подумать, что его уже ничего не спасёт. Но его грудь изредка тяжело вздымалась, что доказывал наличие дыхания. — Ещё одна, — грубо ответил врач, — ему требуется срочная операция, а вы здесь столпились. Понимаете , что счёт идёт на минуты. Не в силах держаться на ногах, я сползла по стенке на пол. Я смотрела на суетящихся врачей, но картинка была размыта. Слёзы запеленали глаза. Да лучше бы я оказалась на его месте. Он не заслужил этого. Только не ради меня. Немая истерика охватила меня полностью. Но никто не обращал на это внимание, ведь они были заняты Сашей и Даней. Я обхватила руками колени, утыкаясь в них носом. Неожиданно ко мне кто-то подбежал. Я не поняла, кто это, да и понимать не хотела. — Ангелина! Ангелина, да посмотри ты на меня! — я подняла голову и увидела испуганного Евгения Александровича. — Что случилось? — мягко спросил он. Я же просто кивнула в сторону врачей, которые все ещё решали вопрос с Сашей. Доктор вгляделся туда и, наконец, понял причину моих слёз. — Вот чёрт, — ругнулся он себе под нос, но я всё же услышала. — Осталось совсем немного. Надо хоть что-то предпринять, чтобы он остался живым, — крик какого-то врача долетел до меня. После его слов я вся сжалась, слезы полились с новой силой. — Лин, пошли в палату. С ним всё будет хорошо, — с этими словами Евгений Александрович протянул мне руку, но я проигнорировала его жест. Мне было все равно. Сил не было ни на что. Я была готова остаться на холодном полу, — Ангелина, чёрт бы тебя побрал, вставай, — слегка прикрикнул он. Но я не реагировала на его слова. Мне было всё равно. Абсолютно всё равно. Я почувствовала, как крепкие руки подняли моё дрожащее тело. Я непроизвольно напряглась. Любые прикосновения мне были неприятны. Но сил брыкаться или сопротивляться не было. Я просто лежала на руках у Евгения Александровича, глядя в потолок, пока он нёс меня в палату. Он аккуратно положил меня на кровать. В голову лезли ненужные мысли. Что будет с Сашей? Вдруг он получил травмы, несовместимые с жизнью? Вдруг врачи просто не успеют? Я резко вскочила с кровати. Врач с испугом посмотрел на меня, явно не ожидая такого. — Успокойся, пожалуйста! — с каким-то надрывом сказал Евгений Александрович. Но я стала дергано ходить по палате, стараясь сдержать истерику, которая вновь была готова нахлынуть на меня. Я не понимала, за что всё это мне. Что я сделала плохого? Я верила в карму, думала, если ты делаешь что-то хорошее, то оно обязательно вернётся. Да, возможно на моем счету не так уж и много хороших поступков, но и плохих тоже нет. Я вновь скатилась на пол, а ко мне подлетел доктор. Я начала безмолвно плакать. Я думаю, что со стороны это выглядело страшно. Девушка, лежащая на полу, содрогающаяся в истерики, в устах которой застыл немой крик. — Ангелина, всё будет хорошо, — шёпотом сказал Евгений Александрович, пытаясь хоть как-то меня успокоить. Хорошо. Хорошо. Хорошо. Да что он понимает? Моя жизнь пошла по наклонной. Учёба, изнасилование, теперь брат. Я одновременно и ненавидела Сашу, и любила до безумия. Ведь именно он связался с Даней. Именно он привёл его к нам в дом. Именно он не доглядел его отношение ко мне. Именно он забил на меня. Я заревела в голос. Даже сама испугалась своего душераздирающего крика. А уж про доктора и говорить нечего. Он приобнял меня за плечи, но я с силой толкнула его в грудь. Я не имею права ненавидеть своего брата. Мне мерзко от этой мысли. Ведь именно из-за меня он сейчас на грани смерти. Только из-за меня. Я скинула со стола стакан, который со звоном разбился. Осколки рассыпались по полу. Я бы с радостью продолжила крушить палату, но этого сделать мне не дал Евгений Александрович. Он прижал меня к себе и усадил аккуратно на колени, будто я маленький ребёнок, хотя в данный момент я себя им и чувствовала. Он шептал, что все будет хорошо. Он гладил меня по спине и волосам, пытаясь успокоить. Он укачивал меня, как когда-то должна была укачивать мама. И я позволила ему прикоснуться ко мне. Почему? Наверное, мне было все равно в этом момент. Я громко плакала, периодически срываясь на крик. Не узнавала своего голоса. Он был похож на крик раненого зверя. Но видимо, раненым зверем была моя душа. Я била врача кулаком в грудь. Несильно, но явно неприятно. Он терпел это. Я видела, как он прикусывал губу, когда я не рассчитывала с ударом. И мне было стыдно. Я сжимала его халат в своих руках и плакала, уткнувшись ему в грудь. Мне нужна была разрядка. И я ее получила. Но мне было стыдно. Стыд. Стыд. Стыд. Последнее время меня часто преследует это слово. И мне противно от этого. Я хочу вернуться в свою старую жизнь, пусть она и не была идеальной. Я не знаю, сколько я так провела времени с врачом. Когда я уже начала постепенно успокаиваться, в палату вбежала радостная медсестра. — Ангелина, он выжил! У него стабильное состояние, он лежит в реанимации. Я тебе скажу, когда его можно будет навестить, — весело щебетала она, но когда заметила, что происходит в палате, то явно смутилась, — Ой, извините. Я слезла с коленей врача. Только сейчас до меня дошло, как все это выглядело со стороны. Опять стыд. Евгений Александрович поднялся с моей кровати. На его халате было видно огромное мокрое пятно от моих слёз. Я смутилась и отвернулась. — Я говорил, что все будет хорошо, — мягко улыбнулся он мне и вышел из палаты вместе с медсестрой, которая напоследок подмигнула мне. А я действительно подумала, что может быть, все будет хорошо.