В условиях определенности

      Ночь с воскресения на понедельник настырно пытается перетечь в раннее утро, пока один из мастеров в своём кабинете не даёт ей сделать и шагу. Он пробует все методы: долго смотрит на часы и следит за секундной стрелкой, выполняет нудную и кропотливую работу, даже открывает первый том «Войны и Мира», с особым усердием вникая во французскую речь.       Обнажённое тело металлической женщины причудливо блестит в свете трёх ламп, пока Кроули заканчивает работу над её волосами. Он, ощущая себя до невозможности неловко, красит желтоватый материал в тёплый блонд, вспоминая совсем другого человека. Он чувствует себя предателем, не достойным ни одной благодетели, но не может сдержать себя и ещё раз укоризненно смотрит на коробку с чёрной краской, беспризорно лежащую на другом конце стола.       Кроули ждёт, пока возьмётся цвет, и в какой раз подходит к ней, боясь прикоснуться. Для остальных она выглядела бы жутко со своими пустыми глазницами и полуулыбкой, застывшей на губах, но ему она напоминает богиню. Кроули рассматривает её чуть дольше, наклонив голову и убеждаясь в достойном качестве своей работы, и тянется рукой к рулетке, скрученной на полке рядом.       Её лицо выглядит насмешливо, когда он измеряет параметры вместо того, чтобы посмотреть их в расчётах. Кроули знает, что ещё чуть-чуть, и она спросит о том, как он собирается её использовать, громко смеясь. У него нет ответа на этот вопрос, она кажется ему совершенной игрушкой, данью уважения кому-то из другого мира. Кроули думает, что будь он чуть-чуть эмоциональнее, она бы напоминала его первую любовь или ту девушку из Университета. Роуз, как он называет её в особенные моменты, сошла в этот мир причудливой выдумкой.       — Тебе ведь нужно платье, верно? — Спрашивает Кроули, не отводя взгляда от её рук и игнорируя дрожь, — или ты хочешь чего-то другого? Знаешь, я в жизни ни на кого столько времени не тратил, как на тебя. Ты должна была стать совершенной, а получилась слишком уж настоящей. Люди не любят ничего настоящего, иначе у меня бы не было работы. Почему тебя зовут Роуз? Откуда я взял это имя? Нет ни одной Роуз, которую я бы знал, но ты…       Он резко замолкает, не окончив фразы, и тяжело вздыхает, отходя от неё. Оборачиваясь, Кроули снова вспоминает про волосы и сверяется со временем. Кивнув самому себе, он берёт материал и несёт в ванную, чтобы смыть всё лишнее. Краска пачкает руки и рукава рабочей рубашки, но Кроули заставляет себя не обращать на это внимание.       Вода, льющаяся из крана, то слишком холодная, то слишком горячая. Кроули расчёсывает искусственные пряди деревянной расчёской и рассматривает блики света на них. Волосы выглядят почти настоящими, вызывая не самые приятные ассоциации. Кроули чувствует себя маньяком и почти мирится с этой мыслью, когда возвращается в кабинет.       Она стоит на том же месте в той же позе, в какой осталась вчера после пробного теста с водой и горючей смесью. Кроули устанавливает пластину с ещё мокрыми волосами на нужное место, и теперь она похожа на Афродиту, едва вышедшую из морской пены. Ощущение портит слепое лицо, перечёркнутое рабочими швами. Кроули смотрит на неё ещё раз, уже точно зная цвет глаз и их взгляд. Он усмехается, осознавая, что её глаза получатся лучше, чем его собственный.       В гостиной разрывается телефон, и Кроули срывается туда, забывая про все заботы. Он быстро смотрит на часы в коридоре, отмечая, что короткая стрелка продвинулась чуть дальше пяти, и не смеет задавать вопросов. Ему нужно поговорить хоть с кем-то, даже если это будет прокуратура или инспектор.       — Я знал, что ты не спишь, — тихо произносит голос Азирафаэля, когда Кроули снимает трубку со станции, — хотя надо бы.       В горле застревают все театральные проклятия, и Кроули только дышит, боясь спугнуть собственное сердцебиение. Ему кажется, что он спит, и это первый счастливый сон за несколько лет. Кроули столько всего хочет сказать, с трудом понимая, что до сих пор молчит. Он обманывает себя, задавая в пустоту бесполезные вопросы про предназначение Роуз. Она должна быть заменой одиночества, когда ещё один человек поймёт всего Кроули, а тот не сможет заставить себя придумать что-нибудь новое.       — Тоже не спится? — Спрашивает Кроули, держа телефонный аппарат на весу.       — Не представляю, как ты… — он мягко смеётся, и Кроули понимает, что так и не услышит окончание фразы, — мне снова придётся вести лекции. Честно говоря, я уже привык к безделью.       — Мои соболезнования, — наигранно говорит Кроули, — а я должен успеть заскочить в магазин женской одежды перед работой.       — Чтобы… — Азирафаэль не продолжает вопрос, вспомнив о Роуз, — Ты ведь помнишь, что они не круглосуточные?       — Я… — он осекается, — ага. У них есть часы работы, да?       — Да, — с непонятной заботой в голосе говорит Азирафаэль, — спроси у кого-нибудь из ваших, где они закупаются. Думаю, они не откажут. Я слышал, что многие женщины в Управлении очень добры.       — Нет, — в ужасе произносит Кроули, едва не роняя телефон, — они подумают, что у меня появилась личная жизнь. К тому же, под моим началом работают женщины вроде тех, кто при желании прожжёт во мне дыру взглядом. Ещё и Вельзевул узнает, а там начнётся…       Кроули в красках представляет картину собственного позора, не имея ни малейшего понятия, как передать эти ощущения Азирафаэлю. Он лихорадочно соображает, думая к кому обратиться, и вдруг вспоминает слова Гавриила в пятницу.       — Анафема Гаджет всё ещё прекрасная юная леди и лучшая студентка на потоке? — Неожиданно спрашивает Кроули.       Азирафаэль теряется, и на несколько секунд в проводе зависает мучительная тишина. Кроули терпеть не может телефонные разговоры именно из-за этой тишины. Она не имеет оттенка неловкости или уюта, она похожа на напряжённый миг перед тем, как лопнет стекло от слишком громкого звука. В одно время Кроули чуть не вырвал все телефонные провода в своём доме, чтобы больше никто не смог ему дозвониться. Крики Вельзевул, а позже и знакомство с Азирафаэлем, немного остудили его пыл.       — Конечно, — всё же отвечает Азирафаэль, — она учится на четвёртом курсе. Все преподаватели от неё в восторге до сих пор.       — Я вёл у неё практику на первом, — решает объясниться Кроули, — и с того времени хочу забрать её в свой отдел. Мы пару раз пересекались в коридорах, но я не считал нужным спросить. Да и как узнать у человека, до сих пор ли он такой замечательный, или годы его подпортили. Жаль, конечно, что твой предмет стоит только у первого и второго курса, а то я бы проверил…       — Ты хочешь просить помощи у бывшей подопечной? — В голосе Азирафаэля звучит улыбка.       — Во-первых, она ещё тогда признала во мне чокнутого идиота и прямо об этом сказала со своим американским акцентом, — Кроули смеётся, вспоминая события трёхлетней давности, — во-вторых, я бы мог попросить тебя, но это была бы…       — Худшая идея, которая могла прийти тебе в голову, — заканчивает Азирафаэль, — но если ты захочешь научить Роуз читать, то я к твоим услугам. Я превратил свой кабинет в склад лучшей литературы, которую только можно достать. Думаю, тебе стоит когда-нибудь прийти и посмотреть на это.       — Конечно, — тихо говорит Кроули, чувствуя, что ему не хватает дыхания, — конечно.       Они снова замолкают, и все суматошные мысли прерывает противный звон будильника в спальне Кроули. Тот едва ли не хочет побиться головой о плоскую поверхность, а Азирафаэль, проснувшийся от этого кошмарного звука в субботу, понимающе усмехается. Кроули просто нужно закончить этот разговор и снова научиться дышать.       — Ты рано просыпаешься, — констатирует Азирафаэль.       — Это первый, — поясняет Кроули, — мне нужно…       — Да, я понимаю.       — До встречи, — произносит Кроули и сбрасывает.       Антоний Кроули терпеть не может прощания, но телефоны он тоже не любит. Со всем приходится мириться, и плевать, если где-то на другом конце города кто-то чувствует себя невероятно грустным из-за того, что с ним попрощались по-настоящему.

***

      Первокурсники стоят в душном Общем Зале, зевая и жмурясь. Их глаза, не привыкшие к полумраку, пытаются разглядеть в пыльном витражном окне остатки улицы, которую они добровольно покинули. Студенты жмутся друг к другу, не смея разговаривать, а звезда из тёмного дерева под их ногами кажется священным символом.       Напротив них стоят расслабленные кураторы, призванные помочь разобраться и поднять общий дух. Они, прошедшие практику несколько лет назад, тихо переговариваются, вспоминая былые деньки. Ньютон Пульцифер с гордостью рассказывает историю о том, как сломал почти готовый двигатель, а Анафема Гаджет тихо смеётся, слушая эту байку в десятый раз.       Общий Зал, в обычное время вмещающий одновременно несколько сотен человек, сейчас непривычно пуст и тёмен. Все рядовые мастера заняты работой, а Старшие Инженеры, под руководством которых должны работать студенты, ещё не объявились. Все прекрасно понимают, что они уже давно находятся в Управлении, но не могут не опоздать по долгу службы. Это негласное правило Гильдии: нужно запугивать подчинённых и врагов собственной игрой в важность. Так работать становится немного интереснее.       Почти все студенты находятся здесь первый раз и едва ли не со священным трепетом рассматривают Общий Зал, когда глаза привыкают к освещению. Многие из них мечтают работать в Управлении через несколько лет и храбрятся, надеясь показать себя во всей красе.       Большие часы под витражным окном отбивают восемь, и первокурсники вздрагивают, предвкушая что-то грандиозное. Тишина теперь кажется неестественной и натянутой, как гитарная струна. Анафема и Ньют замирают, отходя в самый угол и надеясь увидеть собственное прошлое со стороны. Даже те, кто был здесь в малом возрасте из-за работы родителей, чувствуют себя напуганными, будто на них движется огромная паровая машина, готовая уничтожить всё на своем пути.       Двери распахиваются с оглушительным грохотом. Кто-то из девушек визжит, отпрыгивая назад и наступая на ноги стоящим позади. Помещение вдруг становится живым, и в него врываются все звуки мастерских и коридоров. Студенты слышат, как разговаривают инженеры, как их ботинки тяжело топают на каменном полу, как их совершенные изобретения взмывают в жаркий воздух где-то внутри огромного корпуса Управления. Небольшая хитрость со звуком, придуманная для развлечения в обеденный перерыв, всегда имеет поразительный эффект у первокурсников.       В Общий Зал, едва ли не маршируя, входят семь человек в форме мастеров, во главе которых сама Главный Инженер. Студенты разглядывают их, невольно задерживая дыхание: на пиджаках каждого красуются награды за заслуги перед Гильдией и страной. Первокурсники высматривают знакомое лицо Антония Кроули, пытаясь найти привычные очки на вечно ухмыляющемся лице. Вместо тёмных линз первокурсники видят разные глаза, в которых сосредоточены холод и напряжение. Робкие взгляды скользят по каждому из Совета Управления, неизменно натыкаясь на острые углы и чёрный цвет. Вельзевул, которая по всем законам мироздания должна горбиться под тяжестью медалей и орденов, идёт прямо с гордо поднятой головой и надменно сжатыми губами.       — Студенты! — Громко объявляет Главный Инженер, останавливаясь перед испуганной толпой первокурсников, — добро пожаловать в Генеральное Управление Предприятиями. Вам выпала честь учиться у выдающихся мастеров Британской Империи, посвятивших жизнь этому ремеслу. Лучшие из вас попадут сюда через несколько лет и, кто знает, смогут попробовать потягаться с нами.       Мисс Дагон, не так давно проводившая демонстрационную лекцию, опасно улыбается. Она выходит вперёд, становясь рядом с Вельзевул, и её некрасивое от многочисленных шрамов лицо кривится ещё больше.       — Предупреждаю, у нас острые зубы и длинные когти, — говорит мисс Дагон так, будто и правда готова воплотить угрозы в жизнь, — вы знаете, зачем мы собрали вас здесь: именно ваша группа была выбрана в начале года для прохождения Посвящения, которое в Университете зовут практикой, — она произносит «Университет» и «практика» с особым отвращением, — не думайте, что вам будет легко. Вас ждут испытания силы воли и выносливости, и даже жар мастерских может свести вас с ума и заставить молить вернуть домой.       Один из мастеров смотрит только перед собой, не моргая. Его лицо пересекает длинная полоса, рассекающая бровь и губы. Абаддон Енох, отвечающий за военную технику, присоединяется к мисс Дагон и Вельзевул, прищурив и без того маленькие глаза. Первокурсники, видя его уродливое лицо, перестают дышать, молясь о том, чтобы не попасть на орудиестроение при распределении.       — Моя коллега лишь хотела сказать, — растягивая слова, произносит он, — что вы должны не ударить в грязь лицом. В конце концов, мы до сих пор живы, верно? — Абаддон хрипло смеётся, — Не думаю, что в Университет стали брать кого-то с улицы, — задумчиво говорит он, будто отвлекаясь от темы, — в моё время мы проходили три испытания после экзаменов, да и после…       — Хватит, — резко обрывает его молодая женщина с длинной косой, — мы отнимаем время у наших юных гостей. Вспомните себя на их месте. И, — добавляет она тихо, — не стоит раскрывать всех секретов Преисподней в первый же час. Кроули, прошу!       — Благодарю, Моргана, — говорит он, выходя вперёд и становясь по правое плечо от Вельзевул, — со мной вы знакомы чуть дольше, чем со всеми остальными Старшими Инженерами, так что было принято решение доверить мне распределение и вашу дальнейшую судьбу. В группе двадцать пять человек, а это значит, что на часах, транспорте и проектировании будет по четыре человека. Соответственно, на ресурсы, орудия, реконструкцию и автоматы попадут по три человека на каждую отрасль, — Кроули смотрит на студентов, кивая самому себе и на миг выходя из образа, — попрошу моих коллег вскрыть конверты и зачитать имена по очереди.       — Маг Даулинг, — начинает Вельзевул, едва сохраняя прежнее выражение лица.       — Энтони Тайлер, — читает Моргана ле Фей.       Процесс распределения, проходящий весьма быстро и весьма напряжённо, заканчивается, когда Кроули называет последнее имя в своём списке и к нему быстрым шагом подходит Пеппер. Собирая в своём списке всю компанию Этих, как назвал их однажды Азирафаэль, Кроули сильно рискует собственными мастерскими и подчинёнными, но он не мог не взять Адама к себе.       Инженеры и первокурсники теряются в ветвлениях коридоров, и Анафема решает пройтись с Кроули до места своей первой практики. Ньют, избегая отдела транспортостроения по той же причине, уходит с Вельзевул, тайно лелея надежду увидеть её легендарный кабинет.       Когда шаги других делегаций стихают в глубине помещений Управления, Кроули цепляет на нос очки и оглядывается на Этих, снова ухмыляясь. Брайан начинает дышать нормально, а Пеппер едва не смеётся. Анафема качает головой и улыбается, прикрывая рот ладонью.       — Во времена моей практики ты забывал про очки даже при работе. И что, чёрт возьми, с твоим глазом? — Не выдерживает она, пройдя ещё один поворот       — Слышала про новый приказ? — Анафема кивает, — моя заслуга. И моего почившего глаза.       — Мне жаль, правда, я…       — Проехали.       Кроули сжимает руки в кулаки, и все пять человек, находящиеся рядом с ним, чувствуют себя одинаково неловко. Он ругает самого себя в мыслях и, кажется, совсем скоро взорвётся от внутреннего напряжения.       — А ещё ты не снимал маску надменного идиота ещё несколько дней после распределения, — поспешно добавляет Анафема, чувствуя себя виноватой.       — Я не провёл с тобой две недели до этого, — Кроули пожимает плечами, — и мне подсунули Пульцифера. На моём месте кто-то вроде Абаддона легко бы вас прикончил.       — Моргану я не помню, — задумчиво произносит девушка.       — Её поставили недавно, — Кроули снова пожимает плечами и быстро переводит тему, — мне нужно попросить тебя.       — Я знаю, надёжный человек мне уже передал абсолютно всё, — отвечает девушка, фыркая, — просто отдай мне лист с измерениями и скажи цвет. Я бы хотела посмотреть на тебя в магазине, знаешь, «это для вашей жены, да?».       — Я бы ответила «покойной», — встревает в разговор Пеппер, — ненавижу консультантов в магазинах.       — Не саботировать мне здесь! — Почти серьёзно произносит Кроули, — мне кажется, подойдёт голубой. К светлым волосам, как думаете?       — Что вам нужно? — спрашивает Адам, — это звучит очень подозрительно и странно, мистер Кроули, не подумайте ничего плохого.       — Это для моей покойной жены, Адам, — Кроули цокает языком, — две недели не был в этих коридорах и забыл, какие они длинные. И не сметь называть меня «мистер Кроули», ясно? Никаких «мистеров», молодой человек, либо мастер, либо Кроули. Зависит от ситуации. Здесь вам не чёртов Университет, я устал притворяться добропорядочным гражданином.       — Добро пожаловать в Ад, — добавляет Анафема, хихикая.       Коридор резко обрывается огромной дверью, которую Кроули нетерпеливо толкает. В лицо ударяет привычный и едва ли не родной запах гари и невыносимый жар. Мастера, отрываясь от работы, приветствуют начальника и снова обращаются к станкам. На студентов они даже не смотрят.       Кроули думает, что в привычной среде забудет обо всех своих самокопаниях и больше никогда к ним не вернётся. От радушного приёма подчинённых и вони едва ли не слезятся глаза, и он привычно раздаёт указания всем идиотам вокруг и уходит с Этими в дальний угол, объясняя план дальнейшей работы.       Анафема, получив лист, исписанный неаккуратным почерком, уходит петлять по коридорам и искать Моргану ле Фей, чтобы убедиться в том, что нашла самого красивого Старшего Инженера. Где-то на середине пути она чувствует особую уверенность в том, что найдёт Ньюта там же.       В Университете всё так же проходят лекции, а Ректор Гавриил сидит в своём просторном кабинете и пишет указания преподавателям. Коридоры до сих пор стоят на тех же местах и освещаются солнечным светом, которого так не хватает в Управлении. Девятая аудитория снова занята профессором Андерсоном, который сегодня почему-то выглядит невыспавшимся и хмурым.       Об этом не говорят вслух, но каждый инженер и преподаватель знает, что Университет простоит дольше, чем Управление. Каждый студент уверен, что жизнь преподавателей легче и безопаснее, их с детства пугают тем, что инженеры часто умирают молодыми и слишком рано выходят на пенсию. Долгие годы разговоры об этой несправедливости превращались в разговоры о неком противостоянии, которое сейчас никто не вспоминает.       Только старые мастера вроде Абаддона или Бельфегора до сих пор считают, что практика — есть проверка студентов, принесённых в своеобразную жертву. И никто, абсолютно никто, не завидует тем, кого Кроули с лёгкой руки отправил к ним, старательно выискивая умников, зачеркнувших в своих бланках первый вариант и написавших транспорт. В конце концов, если Управление — это Преисподняя, то и Кроули тоже полагается быть демоном.