Девиация в этюдах

Последнее дело высосало из нее все силы. Она потратила две с лишним недели на работу со свидетелями — братом и сестрой, десяти и шести лет соответственно — на то, чтобы достать все записи с камер, на ордер, на то, чтобы придти к осознанию того, что она провалилась. С треском, с грохотом, под оглушительные фанфары, ломая под собой хлипкую опору. И когда из подвала вывели последних (оставшихся в живых) детей, Гвен наконец сломалась. Доктор Керман — вымотанная, но вечно собранная и строгая — ни разу не улыбается за весь их двухчасовой разговор. Она не хмурится, не опускает уголки губ вниз. Ее лицо внешне напоминает восковую маску, за которой прячется мертвое лицо. Такое же мертвое, как и у одиннадцатилетней Джейн в синем грязном и помятом платье. Гвен не может закрыть глаза, потому что тогда перед ней встает это бледное, распухшее лицо и шея с отпечатавшимися на ней пальцами. — На работе вы находитесь в постоянном напряжении, под непрекращающимся давлением. В состоянии непрерывного стресса. И я вас понимаю, мисс Рид. Но я не смогу вам помочь, если вы не будете со мной честны. Когда вы последний раз высыпались? — Я не помню Хрипло отвечает Гвен, разглядывая носки собственных изношенных туфель. Это последняя ее пара обуви. Целой обуви. Раньше она надевала их исключительно на свидания. Теперь у нее нет сил даже на то, чтобы дойти до торгового центра и купить новые кроссовки. Доктор Керман вздыхает и откладывает планшет и ручку в сторону. — Два года назад я выписывала вам противотревожные, вам они помогли? — Да Маленькие белые таблетки в полупрозрачном пузырьке. Конечно она их помнит. Она пила по одной перед сном и спала как убитая следующие пять часов. Просыпалась и следующие два часа собирала себя заново. По кусочкам. Деталь за деталью. Улыбка, затем осмысленный взгляд. Чуть подрагивающие руки, пальцы с обгрызенными ногтями, маленькие царапины на тыльной стороне ладони. И так весь следующий год. — Почему вы перестали их пить? — Мне стало лучше У нее появилось что-то новое, что-то яркое и приветливое в ее мерзкой, мутной, темной, грязной, замызганной жизни, к которой она и сама бы побрезговала прикасаться — Вы помните, почему вы их пили? — Потому что я не могла спать. Потому что у меня тряслись руки. Хрипло перечисляет Рид, вцепившись ногтями в ладонь — Потому что я не могла справиться со своими страхами — А сейчас вы можете? — Нет Ее губы дрожат, и она кусает нижнюю до крови, стараясь держать себя в руках. Она большая девочка и не будет плакать на приеме строгой и суровой тети-доктора. Она хочет домой, хочет обнять кошку, хочет увидеть, как РК улыбнется ей и скажет, что все будет хорошо и она справится. Она хочет домой. Доктор Керман завершает сеанс спустя еще сорок минут и Гвен идет к выходу из клиники, опираясь о стену, потому что не чувствует ног. Ее рука сминает рецепт в кармане, пока она ждет такси. Ей хочется выпить кофе, почувствовать привычную терпкую горечь, согреть одеревеневшие пальцы, ощутить как тепло разливается внутри, затапливая собой склизкое чувство в груди. Палец замирает над кнопкой вызова и Гвен с минуту вглядывается в номер РК, не решаясь позвонить Где-то там далеко за всей ее бравадой и самоуверенностью, за лживыми улыбками, за ядовитыми шутками, за всей этой слякотью, мерзостью, гнилью, ей страшно. Страшно, что РК сбросит, что он поднимет трубку и усталым голосом скажет, что она слабая и бесполезная, что ему п р о т и в н о Гвен пролистывает журнал вызовов в самый конец, жмет одним резким и дерганным движением. И когда абонент наконец берет трубку, говорит: — Я не справляюсь