Глаза смерти

Мытищи, август 2013 года Энди пялился на Алверта как на привидение, а тот смотрел на обалдевшего парня с надеждой и странной тревогой. - Я хочу быть с тобой, - тихо сказал Алверт. Он осторожно взял Энди за руку. Тот дернулся, словно его ударило током, и захлопал глазами. - Ты хочешь? - спросил Алверт. - Хочу, - выдохнул Энди. И вдруг до него дошло, что Алверт говорит по-русски. Без малейшего акцента. - Ты... кто? - Леша, - повторил Алверт. - Я - Леша. - Леша? - Ах да, я еще "Алена". "Овца пергидрольная". "Давалка из Парижа", - с иронией заметил Алверт. - Слыхал, наверное? Тут их диалог был прерван Севычем: коренастым парнем с телом, покрытым густой растительностью, который и привел Алверта сюда. - А ну, ко мне! - он схватил Алверта за черный кожаный ошейник, красовавшийся на белоснежной шее, и потянул к себе. Энди задохнулся от ярости. Алверта, его Алверта - ЕГО Алверта - отбирает этот хрен с горы! Парень даже позабыл, что сам выступает в роли саба. Он вскочил, схватил Алверта за сбрую, перетягивавшую тому грудь, и потянул к себе. - Мой! - вырвалось из груди Энди. - Он мой! - Ты! - у Севыча отвалилась челюсть. – Да ты сам раб, епта! Энди сорвал с себя ошейник и отшвырнул его в сторону. - Он мой! - повторил Энди, снова вцепившись в сбрую Алверта. Остальные парни с интересом смотрели на начавшееся представление. - Восстание раба! - весело заорал Вит. – Севыч, подавишь? Севыч яростно запыхтел. Энди на миг опешил, он сам не ожидал от себя такой прыти, но тут он встретился глазами с Алвертом. Тот смотрел на него, как будто спрашивая: "Ну что, готов бороться за меня?" Мысль о том, что Алверт, его Алверт, уйдет к мохнатому ублюдку, снесла Энди крышу окончательно. Он надвинулся на Севыча, схватив его за плечи и тесня, так, что слинги, занимавшие полкомнаты, едва не обрушились. Собственно, места для борьбы в комнате малогабаритной однушки просто не было, но пьяную компанию это не смущало, парни весело улюлюкали, подзуживая и подзадоривая Энди и Севыча. - Ну? Кто победит? Раб или господин? А ну, давай, давай! Давай! - Не мужское это дело - давать! - пропыхтел Севыч, дыша перегаром. - Бля, татами нет, - с сожалением проговорил кто-то из парней. - Какое нахер татами? Они сейчас разнесут тут все к ебеням! - Похер! – это был уже хозяин квартиры. Севыч врезал Энди под ребро, тот взвыл, но тут же заехал противнику в живот, отчего тот согнулся, но стремительно выпрямился и бросился на Энди. Парни сцепились и повалились на пол, заваленный хламом, пустые банки из-под пива заскрежетали и зачавкали, не выдерживая веса двух мощных молодых тел, а сверху на парней с адским грохотом и жалобным лязгом гробанулись слинги, разваливаясь на шесты и цепи. Зрители с восторгом смотрели на закипевшие сражение, вопили и улюлюкали. Один Алверт молчал, подавшись вперед, лицо было напряжено, черные глаза хищно сузились. Севыч и Энди отчаянно мутузили друг друга, и это была уже не игра, но настоящая драка. Их тела сплелись в клубок, катавшийся по полу и угрожавший опрокинуть то, что еще не было опрокинуто и раздавлено. Казалось, победил Энди, припечатавший Севыча к полу, но тот внезапно с ревом сбросил себя парня и сам оказался на нем, врезав Энди по носу. - Все! – закричал, сорвавшись с места Алверт. – Хватит! - Хорош, хорош! – загомонили парни. Севыч, тяжело сопя и пыхтя, поднялся, с ненавистью глядя на Энди. - Восстание подавлено, раб должен быть наказан! – заорал Вит – хозяин квартиры. Энди пятерней угрюмо размазывал сопли и кровь по лицу. И тут над ним склонился Алверт, который заботливо принялся вытирать ему лицо своим чистеньким платочком. - Наказание! - гомонили парни. – Связать, подвесить, выпороть! - Я его, бля, ща трахну! – заявил Севыч. – Уделаю! И тут вмешался Алверт. Он был в сбруе, ошейнике и тонких латексных стрингах, но при этом имел вид самого напыщенного аристократа. - Вы тут все тайга дремучая, - процедил он, смерив парней таким взглядом, что те притихли. – Ебались всю жизнь в своих Мухосрансках и ни хрена не знаете. По правилам, усмиренный раб в наказание поступает в пользование другому рабу. Он недостоин того, чтобы господин причинял ему боль. Теперь он мой. - Эт чё, бля? – ошарашенно вопросил Севыч. – Эт ты где такого нахватался? В Париже что ль? - В Мулен-Руже, когда канкан танцевал, - надменно обронил Алверт. Он по-хозяйски положил руку на талию Энди, выставил вперед стройную ногу и с наглой улыбкой посмотрел на озадаченных парней. На самом деле такого правила не существовало. Алверт придумал его на ходу, отчаянно импровизируя. Он надавил Энди на талию, чтобы тот помалкивал, Энди угрюмо смотрел на парней, прижимаясь к Алверту. - Да пошел ты нах, мулен-руж недоебанный! – заорал Севыч. – Тебя, бля, мы тоже щас трахнем! Ты сам раб, у тебя не может быть своего раба! - Нет, Севыч, пусть будет как в Париже! – весело заорал Вит. – Хрен ли, чем мы хуже? Мытищи мы или не Мытищи?? Мы не тыщи, мы – сотни! - Выпороть его! – продолжал гнуть свое Севыч. - Порка – милость для раба, и настоящий господин это знает, - Алверт цедил слова с поистине королевским высокомерием. – Раб должен быть осквернен и унижен другим рабом, к которому он поступает в пользование. Я сам его трахну. - Чё? – это было первое слово, которое сумел произнести Энди, после того как поднялся пола. – Ты… меня? Он начинал думать, что и впрямь словил «белочку». Алверт появился в грязной мытищинской хате. Алверт у него отсосал. Алверт заговорил по-русски и назвался Лешей. А теперь Алверт собирается его трахнуть. Алверт. Алверт? Алверт!! Да он же... Он же сам умеет только ноги раздвигать! Но тут Энди увидел мрак в глазах Алверта, и в этом мраке таилось нечто смертельно опасное и в то же время желанное, сводящее с ума... Тонкая рука Алверта грациозно и уверенно легла Энди на грудь и тихонько подтолкнула. Энди послушно плюхнулся на диван, не отрывая глаз от Алверта. Лицо Алверта было бесстрастным, но из черных глаз на Энди смотрела другая вселенная, живущая по неизвестным законам и полная сверкающих звезд. Исчезла мытищинская халупа с ее грязью, хламом и пьяными парнями, исчезло всё - остался только мрак со сверкающими звездами, властно затягивавший Энди в свои глубины. Он почувствовал, как пальцы Алверта осторожно проводят по ложбинке между его ягодиц и послушно развел ноги пошире, приоткрыв рот и умоляюще взглянув на Алверта. Энди захотелось, чтобы эти нежные, изящные пальцы поскорее вошли в него, он смотрел как Алверт, не спеша, грациозно смазывает их лубрикантом, и вот, наконец, он почувствовал внутри сладкую боль и живительную прохладу. Алверт... Алверт начал это. Энди ахнул, едва не заплакав от внезапного счастья. Он прикоснулся к груди Алверта, казавшейся беломраморно-холодной, но оказавшейся удивительно теплой. Мрак и холод, которыми был полон Алверт, оказались лишь миражом, скрывавшим нечто совсем иное - то, к чему Энди всегда тянуло с тех пор, как он впервые увидел Алверта. Парень приподнял ягодицы, умоляюще глядя на Алверта, а тот улыбнулся - хищно и в то же время нежно, и Энди почувствовал, что Алверт входит в него, осторожно и даже неумело. Ну да, дошло до Энди, где ж ему уметь, он же горазд только ноги раздвигать! - Давай, давай! - прошептал Энди ободряюще. - Входи, входи! На мгновение Алверт застыл, его взгляд стал невидящим и немигающим, и для Энди это мгновение вместило целую вечность, в которой вспыхивали и гасли звезды, разлетались галактики, рождались и умирали вселенные... Шелковистые ладони Алверта принялись ласкать мускулистые бедра Энди, парень задрожал от вожделения и призывно застонал. И тут Алверт улыбнулся – хищно, плотоядно - и стремительно ворвался в Энди. Парень дернулся и вскрикнул. Это произошло - негаданное, нежданное, то, о чем он не мечтал даже в самых сладких грезах. Он смотрел в черные глаза Алверта и теперь видел в них желание, азарт, ярость и... любовь. Алверт вбивался в него с каким-то отчаянием, словно никогда и ничего у него в жизни уже не будет, а Энди стонал - и от боли, и от наслаждения, и от того, что его заполнял собой тот, о ком он так безнадежно грезил и кого так - втайне даже от самого себя - любил. - Люблю! - хрипло вырвалось у него. - Люблю тебя! - Я тебя больше! - выдохнул Алверт, нагнулся, заставил Энди приподняться и впился мягкими, розовыми, но удивительно властными губами в чувственные, пухлые и такие покорные губы Энди. Два тела сливались воедино, что не в силах разорвать никто и ничто в мире или во всех мирах. Они долго не размыкали объятий, а затем Алверт выпрямился, выгнул спину, и, не выходя из Энди, взял в руки его напряженный член. Энди уже сотрясался от подступавшей теплой, мощной волны, и он чувствовал, как содрогается атласное тело Алверта, ставшее, наконец, и его телом тоже. Они взорвались, буквально взорвались одновременно, их вновь притянуло друг к другу, они впивались друг другу в губы, рвали друг друга пальцами, словно каждый пытался забрать другого себе навсегда, навсегда! - Ни хера себе ебля! - донеслось как будто издалека. Бесконечный мрак, полный сверкающих звезд, исчезал, и сквозь него проступали очертания захламленной комнаты с ее запахами перегара, пота и дерьма. И с ночными Мытищами за окном. - Алена, да ты, оказывается, тоже трахать умеешь, а я думал ты только давалка! - Все, наша очередь! Подставляйте жопы, оба! - А ну, давай! Вокруг них толпились и гоготали парни, и Энди, хоть и любил бруталов, но теперь видел лишь отвратительные рыла. У него вызывала тошноту мысль о том, что его будет трахать кто-то из этих самцов, сжимавших вокруг них с Алвертом кольцо похоти. И тут Алверт резко выпрямился, весь перепачканный глянцевой спермой Энди. - К рабу, оскверненному другим рабом, прикасаться нельзя, иначе господин сам превращается в раба, - высокомерно объявил он. "Блядство, что за хрень?" - подумал Энди. Но от Алверта исходила невероятная уверенность, этот изящный блондинчик, казавшийся прежде беззащитным, созданным раздвигать ноги и обслуживать сильных парней, непостижимым образом стал повелителем в этой засранной мытищинской комнатушке. Воцарилось растерянное молчание, собравшиеся не могли решить: неужели и впрямь есть такое правило или блондинчик просто стебается? - А раб может трахать другого раба, вот я тоже хочу его оттрахать! - это неожиданно подал голос бритоголовый Влад, которого хозяин таскал за собой на цепи. - Мы тебя отделаем, Алена, - заявил Фил. - Ты-то у нас не оскверненная! Алверт ответил презрительным взглядом. - Ставь слинрги! - снова заорал кто-то. - Ща мы его уделаем! Словно острый нож Энди пронзила мысль, что сейчас повторится то же, что однажды случилось в лондонском клубе, когда Ферренс забрал себе Алверта. Он рванулся вперед, но Алверт обернулся к нему, и Энди увидел совсем другого Алверта - чужого, враждебного, недоступного. Совсем не того, с кем он только что сливался в единении. Сейчас это было незнакомое существо – коварное, ядовитое, смертельно опасное. Не подпускавшее Энди к себе. Приказывавшее отойти - приказывавшее безмолвно, но не повиноваться этому приказу полных непроглядного мрака глаз было невозможно. Алверта быстро поставили на четвереньки. Энди и еще одного раба - Влада - тоже поставили на четвереньки и заставили отползти подальше, к кровати. А парни занялись исключительно Алвертом: они охаживали его плетками, надели на него наручники и уложили на вновь поставленные качели. А потом... потом стали по очереди его трахать. Энди следил за происходящим из своего угла. Рядом сопел и поскуливал Влад - ему хотелось, чтобы парни трахали его, а вовсе не Алверта. А Энди... он как будто впал в оцепенение. Алверта, который стал его - ЕГО - теперь трахали другие. Но почему-то это его не трогало. Почему? Почему? Он поначалу не мог понять, почему не испытывает ни горечи, ни унижения, ни злобы, вобще ничего. Но тайна стала раскрываться, когда он снова встретился глазами с Алвертом. Этот, нынешний Алверт, был чужим. Хищник, приманка для разгоряченных, похотливых самцов. Он подставлял им свое холеное тело, свою великолепную задницу, но Энди ясно видел, что Алверт не принадлежит им. Нет. Он смеется, издевается над ними. Эти самцы запихивают в него свои поршни, а он лишь следит с презрительной усмешкой, чтобы на них были надеты презервативы. Словно трахали вовсе не его, а нечто, что им вовсе не являлось. Настоящий Алверт был... Энди не знал, где он был. Его попросту здесь не было. Был чужой, незнакомый, похотливый юнец, бесстыдно подставлявший задницу распаленным самцам. И на самом деле не он, закованный в наручники, исполосованный плетками, был рабом. Рабами были они, воображавшие себя господами. Это Энди видел ясно, совершенно ясно! И еще он видел, что это начинает доходить и до затуманенных бухлом мозгов парней. Они чувствовали: что-то идет не так, их заманили в западню, из которой они не могут вырваться и теперь танцуют бессмысленный и нелепый танец, размахивая своими членами. Энди было все равно, когда они поочередно принялись разряжаться на Алверта, а тот улыбался им - нагло и презрительно. Энди было все равно, когда они после этого идиотского секса стали прикладываться к бутылкам и жадно курить, словно пытаясь отойти от происходившего. Алверт между тем соскользнул с качелей и, как был, перемазанный спермой сразу четверых парней, подошел к Энди, глядя на него вопросительно. Как будто спрашивал: "А вот таким ты меня примешь?" Энди молча поднялся с колен. Расстегнул наручники на Алверте. Молча повел в ванную и там долго обмывал. Они оба хранили молчание. Так же молча оделись и покинули квартиру. Никто их не удерживал, все как будто радовались, что эта странная пара сваливает отсюда. В молчании они шли по спящим мытищинским кварталам до станции и долго ждали первую утреннюю электричку. Доехали до Ярославского вокзала, спустились в метро, проехали по кольцу, пересели на «фиолетовую» ветку. Энди жил на этой же ветке, в Кузьминках. Но они вышли раньше, на "Пролетарской", и углубились в безликий жилой квартал, начинавший просыпаться после ночного сна. Всю дорогу они хранили молчание. И лишь открыв дверь квартиры, Артур обернулся к Энди, и спросил: - Со мной? - Да, - ответил Энди. И шагнул вслед за Алвертом в темноту прихожей. *** Москва, июнь-август 2013 года Энди мирно сопел, обняв во сне парня, ставшего теперь его парнем, а Алексей не спал, уходя все глубже в лабиринт воспоминаний – давних и недавних, но мучающих и пугающих его подобно зловещим призракам, приходящим из глубин ада. Они лежали на скрипучем диване под одним одеялом, в комнате с выцветшими обоями и мебелью, купленной десятилетия назад. Все здесь обветшало. Но Алексей не хотел ничего менять. Эта квартира - единственное, что осталось у него от прошлого. Единственное, что не вызывало боли, тоски и страха. Здесь он знал каждую трещинку на стене. Все здесь было родным. Пыльным, обветшалым, заброшенным, но родным. Когда-то он здесь родился. А потом... потом были разные страны, разные города. Лондон, Афины, Париж... Разные квартиры и дома - куда более комфортабельные и даже роскошные. Но он всегда знал, что его дом именно здесь. В этой старой двухкомнатной квартире, в безликой многоэтажной башне обычного московского района. Сюда он возвращался к себе домой. Здесь таяли, исчезали, словно призраки, бесчисленные образы и личности, за которыми ему приходилось прятаться - и от других, и от себя самого. Здесь он становился собой - не изнеженным и истеричным геем, думающим лишь о наслаждениях и манипулирующим богатыми и бедными любовниками, не благовоспитанным лондонским денди, обласканным чопорными старушками, не загадочным субъектом с темным прошлым и подозрительными связями не то в спецслужбах, не то в какой-то мафии, а одиноким мальчиком, попавшим в жернова жестоких взрослых игр, раздавивших его прошлое, искалечивших настоящее и, возможно, лишивших будущего. Этот мальчик, измученный собственной ложью и истерзанный преследующими его кошмарами, хорошо знал, что даже в родном доме он вовсе не находится в безопасности. Здесь его могли в любой момент найти, как однажды уже нашли, и снова втолкнуть в темные лабиринты алчности и смерти. Да, этот дом был ненадежным убежищем. Но все-таки это был родной дом. Возвратившись из Лондона, Алексей несколько дней не выходил на улицу. Не потому что боялся. Он просто расслаблялся. Ему ничего не было нужно, ничего не хотелось. Ни вспоминать прошлое, ни думать о настоящем, ни тревожиться о будущем. Просто наслаждаться тем, что он опять вернулся домой. Надолго ли? Он и сам не знал. Но Артур Алверт должен был исчезнуть. Навсегда или хотя бы на время. Связь с Ферренсом следовало прервать любой ценой. Эта связь не имела права существовать, она была преступной, чудовищной, противоестественной. Но чем дольше она тянулась, тем прочнее становилась. Алексей это чувствовал. Не то чтобы он любил Ферренса, но его тянуло к нему. Как иногда у человека бывает странное, болезненное желание потрогать незажившую рану на собственном теле, ощутить боль от этой раны. Ферренс был его незаживающей раной. Ферренс был неутихающей болью, доставлявшей извращенное наслаждение. Это не могло продолжаться бесконечно. Это грозило гибелью обоим. Да, он думал о том, чтобы спровоцировать Ферренса на разрыв, заставить его навсегда отказаться от Артура Алверта, вычеркнуть из жизни. Но все произошло слишком внезапно. Алексей оказался совершенно не готов к вспышке дикой ярости Ферренса. Эта вспышка пробудила в нем самые страшные воспоминания, ввергла в животный ужас, вызвала помутнение рассудка, по счастью недолгое. Следствием стал мгновенно созревший план побега и его стремительное осуществление. Поход в спа-салон, побег через черный ход, посещение банка, где в ячейке хранились документы, не имевшие к Артуру Алверту никакого отношения, покупка авиабилета, аэропорт, самолет, дом. Алексей, став Артуром Алвертом, британским подданным и жителем Лондона, редко бывал в Москве. А с тех пор, как встретил Ферренса, не был ни разу. Не то чтобы он сильно скучал по родному городу - он знал, что в Москве его больше никто не ждет - но он скучал по прежней своей жизни, в которой его звали Алексеем Вершининым. Жизни, которая прервалась четыре года назад, тихим июльским вечером на даче под Подольском. Жизни, которой никогда не суждено было возродиться. Того Алексея Вершинина больше не существовало. О нем напоминал лишь шрам на животе Артура Алверта. Через несколько дней после возвращения в Москву Алексей отправился на Ваганьковское кладбище. В дальнем его углу он нашел поросшую травой могилу с двумя скромными надгробиями. Вершинин Александр Николаевич, 1967-2009 гг. Вершинина Анна Владимировна, 1969-2011 гг. С фотографий на него смотрели еще молодой светловолосый мужчина с открытым лицом и жестким взглядом и темноволосая женщина средних лет с милым, усталым лицом. "Ты хотела лежать вместе с папой, - чуть слышно прошептал Алексей. - Я привез тебя к нему". Он долго смотрел на лица родителей. В глазах его не было ни слезинки, хотя губы предательски подрагивали. "Папа, папочка, не надо было все это делать. Папа, папочка..." Но человек с фотографии смотрел на мальчика с прежней непреклонностью. «Так было надо, сынок». Мальчик перевел глаза на мать. Ему показалось, что она смотрит на него с сочувствием и легким укором. "Прости, что я стал таким. Прости, мама. Но так случилось. Так случилось. Прости". Тут Алексей не выдержал, упал на колени и зарыдал. А потом долго смотрел на могилу пустым, потухшим взором. Затем со вздохом поднялся и принялся приводить могилу в порядок: вырывать сорняки, подравнивать насыпь, украшать искусственными цветами. Молча постоял уже с сухими глазами. Поклонился и пошел прочь. В кладбищенском храме он поставил две свечки за упокой. Неверующим он не был, хотя и верующим себя не считал. Часто он спрашивал себя: если Бог есть, то как Он попустил все, что с ним случилось? Алексей не знал. Но за то, что совершил сам, за то, что стал таким, каким стал, не винил никого - ни людей, ни Бога. Он считал это своей виной, и только своей. И знал, что будет жить с этой виной до конца, сколько бы ему ни осталось жить на этой земле. Возможно, что не так уж долго. А дальше… Что дальше? Небытие? Ад? Торопливо перекрестившись, он вышел из церкви. Его сердце вновь было закрыто на глухой засов, в глазах опять стоял непроглядный мрак. И снова он подумал... Нет, точнее, он захотел. Захотел, чтобы Энди вытащил его из этого мрака. Именно он. Чтобы Энди возродил Алексея Вершинина вопреки тому, что совершил Артур Алверт. Энди был теперь рядом с ним. И Энди был его надеждой. Единственным мостиком в будущее из страшного прошлого и безысходного настоящего.