Железнов, с меня хватит!

— Родь, ты мне всё-таки расскажешь: куда мы направляемся? — нарушил молчание Овсянников, когда машина уже выехала за пределы МКАД. — Сказал же: это сюрприз, — загадочно улыбаясь, ответил Вдовин. Спустя полчаса Audi свернула с Калужского шоссе и покатила по ухабистой просёлочной дороге, которая в скором времени сменилась когда-то давно засыпанной щебёнкой, а сейчас изрядно заросшей, грунтовкой. «Совхоз „Дальний“» — гласила еле читаемая надпись на полуразрушенной колонне в виде снопа сельскохозяйственных культур. По сторонам от дороги стояли покосившиеся избы, которые давно уже были покинуты хозяевами и теперь с укоризной смотрели на новоприбывших своими пустыми глазницами. И вот среди этого упадка и разрухи, в конце улицы возвышался самый настоящий замок, обнесённый кирпичным забором под два метра высотой. Роскошный двухэтажный дом, довольно умело сочетающий в своём архитектурном стиле готику и ренессанс, однозначно был тут инородным телом. Его сложенная из известняка благородного песочно-кремового цвета громада совершенно не вписывалась в окружающий пейзаж. Яков до конца не мог поверить своим глазам и даже непроизвольно протёр их, но наваждение не исчезало. Более того, Родион подрулил к этому миражу. Затем что-то понажимал на сенсорном экране своего телефона, и широкие кованые ворота стали медленно распахиваться, открывая взору просторный внутренний двор, вымощенный булыжником. — Где мы? — Яков наконец-то смог совладать со своим удивлением и сформулировать хоть какой-то вопрос. — Это «Штаб», — ответил Родион, затем собравшись с духом, добавил: — Это дом моих родителей. Когда-то и я жил здесь… Правда, это было давно… Парень умолк — на него вновь нахлынули воспоминания, от которых он безуспешно старался избавиться. — Ничего себе, — только и смог вымолвить Овсянников, рассматривая во все глаза это диво-дивное. — Так ты, получается, родился с серебряной ложкой во рту. Родь, что я ещё о тебе не знаю? Ты, случаем, не родственник Ротшильдов или Рокфеллеров? — Нет. Пойдём в дом, — непроизвольно резко ответил Родион и, открыв парадную дверь, вошёл внутрь. По-прежнему находясь под впечатлением, Яков последовал за ним. Первое, что бросилось в глаза — это массивная винтовая лестница, ведущая на второй этаж и широкая прихожая, из которой начинался коридор, уходящий куда-то вглубь дома, а ещё виднелось множество дверей в строгом стиле. Родион предложил своему гостю располагаться в гостиной, а сам поспешил наверх. Яков послушно пошёл в указанном направлении. Гостевая комната была светлой и просторной. На стенах висели картины, чучела животных и образцы разнообразного оружия. Вообще, внутреннее убранство дома однозначно характеризовало хозяев как людей интеллигентных и образованных, обладающих изысканным вкусом, хотя и любящих брутальную эстетику, однако умелое использование в интерьере разнообразных «женских» декоративных элементов сглаживало агрессию и придавало уют. Что ж, надо отдать должное дизайнеру и его способности гармонизировать «мужское» и «женское» начало в убранстве дома. В дальнем углу располагался камин, над которым висел большой семейный портрет, по всей видимости, владельцев дома. Чем больше Яков рассматривал его, тем больше убеждался в своей правоте. В центре полотна на кожаном кресле с высокой спинкой восседал властный седовласый мужчина крепкого телосложения и высокого роста, в котором однозначно угадывался отец Родиона: те же скулы, та же форма носа, тот же волевой подбородок. Только вот взгляд… Взгляд хищника, готового в любую секунду растерзать свою жертву. По левую руку от отца семейства стояла миниатюрная рыжеволосая женщина в строгом, но тем не менее элегантном платье бледно-лазоревого цвета. Она была уже не молода, но её прекрасное миловидное лицо излучало теплоту и ласку. Женщина левой рукой касалась плеча своего мужчины, а правой прижимала к себе мальчика лет шести-семи, одетого, как и все мужчины на картине, в строгий костюм. Позади, между родителями, стоял молодой человек возрастом слегка за двадцать — скорее всего, старший сын, но это точно не Родион. Молодой человек был коренаст. Хотя у него было округлое лицо матери, но хищный взгляд, как у отца, однозначно характеризовала парня как достойного продолжателя рода. Последним персонажем группового портрета был грузный лысеющий мужчина, стоящий по правую руку от главы семейства. Если бы не хитрые холодные глаза, его легко можно было бы принять за добродушного дядюшку. Кто это? Какой-то родственник? Овсянников ещё раз внимательно посмотрел на людей и хотел было уже продолжить рассматривать другие картины домашнего вернисажа, но его взгляд зацепился за перстень на руке Вдовина-старшего. На массивной золотой печатке явственно красовалась червлённая гравировка в виде короны с двумя расходящимися лучами. Якову показался этот символ знакомым, но вот откуда? Чтобы рассмотреть его поближе, мужчина подошёл максимально близко и даже привстал на носочках. — Что, интересуешься регалиями Лютого? — спросил Родион. Парень уже был в домашней безрукавке и шортах. Увлёкшись изучением изображения перстня, Овсянников не заметил его возвращения, поэтому от неожиданности вздрогнул. — Если бы не память о маме, я давно бы сжёг его на хрен, — от былой весёлости в голосе Вдовина не осталось и следа. Лишь холод, пронизывающий насквозь. — Почему? Это же твои родственники, верно? — Яков был крайне удивлён. — Родственники, — процедил Вдовин, а затем взяв себя в руки, продолжил: — В центре — Денис Алексеевич Вдовин, более известный как вор в законе Лютый; слева от него — моя мама Галина Никитична; мелкий пацан — я, а там — мой старший брат Герман. Ну, а этот жирный боров — Пиг, мой крёстный и правая рука папашки. — Казалось, что парня сейчас буквально стошнит от одного только упоминания о близких; лишь говоря о матери, в его тоне проскользнули тёплые нотки. — То есть твой отец — криминальный авторитет? — брови Овсянникова удивлённо взметнулись вверх. Так вот почему при созерцании картины его не покидало смутное чувство, что подобного рода сцену он когда-то видел при просмотре «Крёстного отца». — По закону Лютый мне не отец. Он и моя мать никогда не состояли в браке и меня с Германом он не признавал, потому что по воровским понятиям у вора в законе не должно было быть ни жены, ни детей. А он их чтил, ой как чтил, — с нескрываемым пренебрежением продолжил парень приоткрывать завесу своего происхождения. — А ты же вроде бы тоже Вдовин? — Яков понял, что сейчас наилучший момент разузнать всё о своём скрытном парне. — Так совпало, что фамилия моей матери тоже Вдовина, так что де-юре я — всего лишь однофамилец Лютого. У нас с братом в свидетельствах о рождении в графе «Отец» стоит прочерк, и сейчас я бы отдал всё на свете, чтобы никогда не знать, кто скрывается за ним. — Родион замолчал. Яков, ощущая внутреннее напряжение своего парня, подошёл к нему и обнял. — Кстати, этот портрет написал Никас Сафронов. — Ого, — Овсянников даже присвистнул от неожиданности. — Лютый же у нас был разносторонним человеком: днём — законопослушный гражданин и меценат — правда, скорее это заслуга мамы, которая в молодости работала в Подольском краеведческом музее. А вот ночью этот благотворитель и покровитель искусств превращался в жестокого наркобарона, не брезгующего ни рэкетом, ни торговлей оружием, ни похищением людей, который мог собственноручно размозжить голову любому, кто посмеет встать на его пути. — А где сейчас твои родители и брат? — Брат в тюрьме. А родители… — Родион вздохнул. — Они умерли. Это всё из-за него! — парень с ненавистью уставился на изображение своего отца. — По ходу, Лютый совсем зарвался и перешёл дорогу кое-каким влиятельным людям из силовых структур. Если б он взлетел на воздух один, я бы совершенно не расстроился и даже отблагодарил бы этих «хороших людей», но вместе с этим упырём погибла и моя мама, а за это я их ни за что не прощу. Если б не горячность Пига, который спустя какое-то время после похорон своего патрона, ни разыскал непосредственных исполнителей и ни грохнул их, оборвав тем самым любые нити, ведущие к заказчикам, у меня был бы шанс найти их и покарать. — Родь, это же просто сценарий какого-то криминального боевика: воры в законе, наркотики и оружие, заказные убийства… Как же ты вырвался из всего этого окружения и поступил в МИЭТ? — Овсянников был поражён до глубины души. Он даже и не представлял, насколько была трудна судьба его молодого человека. В его сознании замелькали сцены из криминальных сериалов с кровавыми разборками, перестрелками, горами наркотиков и оружия. И среди этой вакханалии насилия светлым и непорочным лучиком надежды оставался лишь Родион — красивый, молодой, умный, заботливый, а ещё безумно сексуальный. — Яш, правда, тебе лучше об этом не знать. — Родион говорил это искренне. Он прижал к себе своего мужчину, ища у него поддержки и выражая тем самым благодарность, что, узнав семейные тайны Вдовиных, сразу не отверг и не убежал отсюда сломя голову. — Знаешь, мама рассказывала, что увидела Лютого во время лекции, организованной для просвещения заключённых, когда он мотал свой первый срок за гоп-стоп. Увидела и влюбилась… — Парень вновь замолчал. Он не знал, зачем начал этот рассказ — просто ему уже давно, хотелось хоть с кем-нибудь поделиться своей болью. В одночасье оставшись без родителей — разумеется, в первую очередь его волновала смерть горячо любимой мамы — Родион потерял себя. Свобода, к которой он так стремился, тот большой мир, которым он грезил, оказался таким же жестоким и холодным, как и его прошлое окружение. Он даже был ещё хуже, потому что жил без чёткой иерархии и установленных незыблемых правил, за нарушение которых полагалась жестокая и неотвратимая кара. Первое время старший брат, как мог, помогал, но все его силы уходили на борьбу за власть — старый вожак стаи мёртв, и претендентов на его место было предостаточно. Конечно, Пиг быстро разобрался со всеми, и по старой памяти взял под своё крыло братьев Вдовиных. Дорвавшись до власти, Вавилов тут же перестал изображать из себя добродушного и глуповатого увальня. Теперь-то его жестокую, расчётливую, изворотливую натуру ничто не сдерживало — жирный ублюдок сразу же принялся ломать прежние устои и старые порядки, подминая под себя всё больше и больше. Герман подчинился сразу же, рассудив, что лучше быть «шестёркой» у Пига, чем схлопотать пулю в лоб. О существовании Родиона вновь позабыли, оставив его наконец-то в покое. Но с одиночеством и ненавистью к этому несправедливому миру, лишившего парня всего, что было мало-мальски ему дорого, тот не справился, и, если бы не доктор Вадим, давно бы уже кормил червей — повезло, если б Пиг позволил похоронить его рядом с родителями, а не приказал закопать, как шелудивого пса, где-нибудь в лесу. — До сих пор не понимаю, — в очередной раз заговорил Родион. — Как моя мать — тихая и скромная женщина, музейный работник и к тому же искусствовед по образованию — могла связаться с таким отъявленным бандитом? Германа так и вовсе зачали в тюрьме, из которой Лютого вообще не следовало бы выпускать — этим решилось бы разом столько проблем… — Женщины, — многозначительно произнёс Овсянников, когда понял, что Вдовин вновь замкнулся в себе. — Наверное, ты прав… Ладно, хватит тут предаваться воспоминаниям… Я безумно хочу есть! С утра маковой росинки во рту не было. Ты же меня покормишь? — несмотря на гнетущую атмосферу, которая образовалась из-за грустных воспоминаний, Родион нашёл в себе силы изобразить щенячий взгляд и дурашливую улыбку. — Любовь моя, конечно, покормлю, о чём разговор. Главное, покажи, где тут в твоём замке кухня. — Она вон там. Только этот «замок» — не совсем мой. Сейчас по документам дом и почти сто гектаров земли вокруг него принадлежит одному офшору, зарегистрированному в Республике Ниуэ. Слышал о такой? — Кажется, нет. — Это небольшое островное государство, рядом с Новой Зеландией и Австралией. — Сегодня у меня просто день открытий. — «О сколько нам открытий чудных Готовят просвещенья дух И Опыт, сын ошибок трудных, И Гений, парадоксов друг»¹, — продекламировал Вдовин. — Браво, браво, — Яков зааплодировал, а Родион, выписав в воздухе рукой замысловатую фигуру, поклонился. Затем парень подошёл к одной из дверей, что была в коридоре, открыл её и жестом подозвал к себе Овсянникова. — А вот и кухня, — сообщил он обомлевшему от увиденного Якову. Большое помещение, оборудованное всевозможной бытовой техникой и заставленное ломящимися от кухонной утвари стеллажами, больше предназначалось не для частного дома, пускай и такого большого, а для дорогого, обладающего всеми тремя мишленовскими звёздами, ресторана. — Вот это да, — похоже, Якову сегодня придётся удивляться ещё ни раз. — Когда-то здесь трудились три повара. — Три повара? Я смотрю, ты неплохо так устроился. — Со стороны виднее, — весёлость Родиона разом истлела, оставив после себя тошнотворный запах гари и мертвенный холод. Он несколько грубовато подтолкнул вперёд Овсянникова и стал открывать ящики и показывать их содержимое. — Вот тут кастрюли, тут сковородки, тут вот духовой шкаф… В общем, разберёшься. Я сейчас принесу продукты из машины… — Ро-одь… — попытался было что-то сказать Яков, но парень уже выскочил из кухни. Овсянникову ничего не оставалось, как налить в кастрюлю воды из-под крана и поставить её на огонь — часы показывали десятый час вечера. Кухня — святая-святых элитного ресторана и простые пельмени средней ценовой категории — сюр, не иначе, но на готовку чего-нибудь более изысканного не было ни сил, ни времени. Родион приволок пакеты с продуктами и стал раскладывать их содержимое по полкам холодильника, а что не нуждалось в прохладе — просто оставил на столе. — Родь… — вновь начал Овсянников. — Яш, всё хорошо. Давай мы просто поедим и отправимся спать — день был неимоверно трудным. — Как скажешь, — с обидой в голосе произнёс Яков, но тем не менее он подошёл к своему парню, обнял его и поцеловал, как всегда, для этого привстав на цыпочках. — Люблю тебя. — Люблю тебя, — повторил Родион и улыбнулся. Мужчина видел, что его парню неуютно. А сколько боли застыло в его глазах. Он решил, что рано или поздно, его молодой человек поведает всё о своей нелёгкой судьбе, раскроется перед ним полностью, и тогда Яков из кожи вон вылезет, но поможет ему справиться со всеми невзгодами, будь они прошлые или настоящие, ведь Вдовин этого заслуживает — он же не бросил Овсянникова в трудную минуту. В трудную минуту?.. Тут Якова прострелило. Белкин! Он же сегодня едва не убил человека… — Родь… — Я же сказал: всё со мной нормально. — Нет, я не об этом. А где Белкин? — Он в камере. — Что? В камере? — он в очередной раз захотел поспорить с глубоководным крабом за первенство по выпячиванию глаз. — Ну да. Ты же сам сказал, что это замок. А какой замок без тёмных подземелий, в которых томятся враги и преступники? — Я же серьёзно спрашиваю. — Так и я не шучу. Здесь в подвале в самом деле есть камера. Уверен, в прежние времена она не оставалась пустой надолго. — Я хочу увидеть его, — тот требовательный тон, каким Овсянников произнёс это, был совершенно не свойственен ему. — Зачем тебе это? — Я хочу убедиться, что он в порядке. — Может, мы сначала перекусим? — с мольбой в голосе спросил Родион, наблюдая, как рука Якова с пельменями зависла над кастрюлей, так и не отпустив мясные комочки, завёрнутые в тесто, в кипящую воду. — Успеется ещё. Мне нужно убедиться, что травмированный мной человек жив. Поняв, что дальнейшие препирательства ни к чему хорошему не приведут, Родион сам высыпал остатки пельменей в кастрюлю и повёл Якова в подвальные помещения, заодно проведя небольшую экскурсию по этой части дома. Яков до самого последнего момента надеялся, что сказанное насчёт подземелья будет шуткой, но он ошибся. В конце лестницы, ведущей куда-то вниз из комнаты охраны, оказался небольшой тамбур; немного в стороне от лестницы — железная дверь с закрытым на задвижку лючком. Мужчина даже не хотел думать, о том, для чего прежнему хозяину дома могло понадобиться подобное помещение. — Он там? — Да. — Я хочу увидеть его. — Господи, зачем тебе это? — Пойми, я должен убедиться, что он, по крайней мере, жив. Мне это нужно. — Ну хорошо, — Родион окончательно сдался. Парень с усилием открыл люк в двери — тут всё уже настолько сильно проржавело, что еле-еле двигалось. — Вот смотри, видишь — спит человек. Яков смотрел на Белкина вовсе глаза. Лицо блондина застыло в какой-то болезненно-отрешённой гримасе. Овсянникову почудилось, что перед ним лежит труп, давно уже мумифицировавшийся. Мумия, которая, как в фильмах ужаса, вот-вот восстанет и станет вечно преследовать своего убийцу. А страшные тени, которые создавала тусклая лампочка, которой еле-еле хватало сил на рассеивание мрака камеры, только усугубляли положение дел, заставляя фантазию мнительного историка работать на полную катушку. — Он мёртв… Он мёртв… — запричитал Яков, запуская руки в свои огненно-рыжие волосы. — Я убил человека! — Говорю же: с ним всё нормально. Он просто спит. — Нет, он мёртв. Разве ты не видишь, что он не дышит? Родион закрыл люк, а затем отпер дверь. — Идём, — парень бесстрашно вошёл в камеру. — Нет… нет… нет… Я не могу… — Здрасте, ты же сам заставил меня привести тебя сюда. — Я передумал… Я хочу наверх, — Овсянников вновь стал истерить, а в придачу к панике на огонёк заглянула и клаустрофобия. Он стоял и хватал воздух ртом, ощущая, как стены начали сдвигаться, пытаясь раздавить его. Воздух… Куда делся весь воздух?! В другой раз Родион, может быть, и был бы более тактичным и чутким, но сейчас он безумно устал, а очередные выкрутасы Якова Григорьевича высасывали из него последние остатки сил. Парень бесцеремонно схватил за руку своего истеричного мужчину, затянул его в камеру, а затем заставил его взять Белкина за запястье и убедиться, что рука тёплая и на ней прослеживается пульс. Это немного успокоил Овсянникова. — Убедился? — Угу, — только и смог он выдавить из себя. — Пойдём есть? — Родион вновь удостоился невнятного «Угу» и кивка головы. — Я же говорил: «Не переживай, всё с ним хорошо». Проспится, и будет как новенький, даже лучше, — Родион закрыл дверь на засов и направился на выход. — Ты со мной или хочешь остаться тут? Яков по-прежнему пребывал в прострации. — Нет, я с тобой… Дальше был молчаливый ужин из слегка переваренных пельменей, краткая инструкция о дальнейших действиях на завтра и сон. У Родиона он был без сновидений — два дня прошедших в попытках взлома онлайн-казино и сегодняшние приключения не оставили у Родиона и толики энергии на то, чтобы видеть сны. Ночь же Якова была наполнена ужасными кошмарами, из-за которых он неоднократно просыпался в липком поту и с немым криком — так во всю глотку голосила его совесть, заставляя сдаться органам, пока не стало слишком поздно. Только присутствие лежащего и мирно спящего рядом Вдовина удерживало Овсянникова от звонка в полицию, чтобы чистосердечно сознаться в содеянном.