Железнов, с меня хватит!

— С добрым утром, дорогой, — ласково произнёс Родион, принеся своему мужчине кофе и парочку тостов в постель. В отличие от бодрого и весёлого Вдовина, Овсянников с утра был просто в ужасном состоянии: голова болела так, что он был готов собственноручно отпилить её тупой ржавой пилой; безумно хотелось спать, а настроение — ниже уровня дна Марианской впадины. Мужчина порывался забить на всё и проваляться в постели до тех пор, пока Солнце на предсмертной стадии не превратится в красного гиганта и не поглотит Землю к чёртовой матери. Но его планам не суждено было свершиться: Родион настоял, чтобы Яков непременно был сегодня на работе и исполнял свои обязанности как обычно — в общем, вёл себя так, словно вчера ничего экстраординарного не происходило. Очередной порыв позвонить в скорую, полицию, пожарным и Папе Римскому был подавлен, причём в довольно грубой форме. Овсянников подчинился и, приведя себя в порядок, со смирением отправился к машине. Вдовин сначала отвёз его домой, где ещё раз показал, как включать/выключать GSM-ретранслятор, а затем подбросил Якова до метро. Сам же он отправился в вуз на консультацию — скоро защита магистерской диссертации. Игра началась, и у каждого в ней была своя строго прописанная роль, отступать от которой было чревато — согласно части второй статьи 126 УК РФ «похищение человека из корыстных побуждений наказывается лишением свободы на срок до двенадцати лет», — и парень не собирался провести лучшие годы жизни в тюрьме. Если верить Шекспиру: «Весь мир — театр. // В нём женщины, мужчины — все актёры». Жаль, что никому заранее не удаётся прочитать сценарий — сколько проблем бы тогда можно было избежать: например, Белкин бы ни в жизни не подумал бы ехать на встречу с Овсянниковым тет-а-тет, а Яков остался бы в тот злополучный день, когда нагрубил своему начальнику в Институте истории, дома; Железнов бы и не подумал предаваться праздным развлечениям вместо того, чтобы бить в набат и не искать своего парня; Родион бы, может, давно бы сбежал от своих родителей и, начав самостоятельную жизнь где-нибудь в глубинке или за границей, смог бы стать классным IT-специалистом. Но в жизни нет этого пресловутого сослагательного наклонения, и Великий Драматург не даёт текста роли прежде, чем актёру не суждено попасть в круговерть событий — остаётся только импровизировать. Пока Родион беседовал со своим руководителем и записывал его замечания к квалификационной работе на соискание степени магистра техники и технологии, Яков занялся своими прямыми обязанностями — адская смесь из ударной дозы кофе и «Пенталгина» заставили мозг специалиста-археолога включиться и внести исправления в отчёт, который уже давно жаждал предыдущий Заказчик. Худо-бедно Овсянников справился и в очередной раз понёс его на согласование с Волопасовым. У Дениса Юрьевича он пробыл до самого обеда. Начальник, увидев круги под глазами своего подчинённого в своём стиле — долго, нудно и издалека — начал выпытывать у него причины. Якову ничего не оставалось, как терпеливо отбрёхиваться, периодически возвращая сердобольного босса в рабочее русло, но методичности и настойчивости старого археолога могла позавидовать и вода, точащая камень. Закончив со своими делами, Вдовин поспешил в Штаб — пленник наверняка уже проснулся и, скорее всего, хочет есть. Парень, может, и похититель, но точно не изувер и не намерен морить голодом свою жертву. Едва переступив порог отчего дома, Родион занялся готовкой. Когда нехитрая снедь была готова, парню пришла в голову мысль, что так просто появляться пред светлы очи господина Белкина ему не стоит: чем меньше блондин увидит, тем проще потом преступникам будет скрыться от возмездия. А раз так, то не помешало бы изменить свою внешность. В одной из подсобок Вдовин нашёл униформу охранника и плотную балаклаву с прорезью для глаз. Облачившись в этот наряд, он осмотрел себя в зеркале. Ну вроде ничё так — сойдёт. Через прорезь виднелись только его сероватые глаза — ни дать ни взять супергерой, а точнее суперзлодей. Чёрная униформа и маска на голове натолкнула Вдовина на одну, по-детски дурацкую, мысль, от которой он, находясь в предвкушении, глупо заржал. Большой ребёнок поднялся на второй этаж в гостевом крыле, а затем, опустив скрытую в потолке лестницу, поднялся наверх. В замке Вдовиных имелся чердак, заваленный хламом. По ходу, эту чисто русскую привычку — ховать про запас ненужные вещи — не смогли изжить ни достаток, ни владение заводами, газетами, пароходами. Среди завалов мусора Родион отыскал мешок со своими детскими игрушками, а главное — шлем Дарта Вейдера из «Звёздных войн», большим фанатом которых он когда-то был. «Световой меч» сейчас ему был ни к чему, а вот голосовой модулятор — очень даже. Кое-как натянув на себя шлем, жутко сдавивший череп, Родион включил устройство и произнёс хрестоматийное «Я твой отец», но из-за давно разряженных батареек услышал лишь свой приглушённый голос. Спустившись на первый этаж и разыскав там новые гальванические элементы, Вдовин предпринял ещё одну попытку — на сей раз удачную. Оставался последний штрих — огнестрельное оружие. Парень долго стоял перед сейфом отца, не решаясь взять один из двух пистолетов Макарова, которые оставил Пиг для Германа. Если верить последнему, эти стволы были незаконно приобретены ещё в середине девяностых и официально числятся уничтоженными как вещдоки по одному заказному убийству. Лютый заставлял сына учиться стрелять с двенадцати лет, доводя того до истерики, унижая и занимаясь рукоприкладством за неудачи. В конце концов отец научил Вдовина метко стрелять с двух рук. Только вот из-за методов обучения парень возненавидел оружие ничуть не меньше, чем самого отца. Он даже обещал себе, что больше никогда в жизни не притронется к смертельно опасным игрушкам, но c’est la vie¹. Всё же Родион пересилил себя и взял в руку «Макарова». Сердце билось от волнения, хотелось сбежать, спрятаться, позабыть, выкинуть из головы ржущих бойцов, среди которых был старший брат, потешающихся над молодым пацаном, впервые взявшим в руки оружие и попавшим в «молоко», а не в консервную банку, и над тем, как он, оглушённый и напуганный, зажимает свои уши. А ещё там был беснующийся Лютый, называющий его никчёмным ублюдком и бьющим по лицу… Но всё это было давно… Тот пацан давно вырос, а от Лютого остался лишь обгорелый скелет, который теперь догнивает в своём пышно украшенном мраморном склепе с пафосной надписью «Здесь покоится последний Настоящий Человек». Теперь-то парень никому не позволит глумиться над собой… Наконец покончив со всеми приготовлениями, Родион как заботливый хозяин, направился к «заключённому». Через люк в двери убедившись, что он не спит, Вдовин надел маскировку и отворил дверь. — Встать, — скомандовал он. Свой искажённый голос даже немного испугал его, чего нельзя было сказать о Белкине. Он лишь тупо уставился на Родиона, чем вызывал у и без того раздражённого парня лишь приступ немотивированной агрессии. — Я сказал: «Встать!», — крикнул Вдовин, от чего речевой синтезатор, кажется, зашкалил. Для большей убедительности он снял пистолет с предохранителя. — Я не шучу! Но это вновь не подействовало на похищенного. Да что этот блондин вообще о себе возомнил?! Можно подумать, ему каждый день угрожают оружием незнакомцы в маске Дарта Вейдера. — Считаю до трёх, если ты не оторвёшь свою задницу от пола, пожалеешь. Раз… Родиона распирало от злости, потому что вместо того, чтобы испуганно встать по первому требованию, Белкин просто сидел и улыбался, да ещё и демонстративно зевнул. — Два. Этот сучоныш ещё и ногтями своими любуется. Ну держись! — Три. — Родион нажал на курок. Грянувший выстрел оглушил всех присутствующих — камера два на три — не лучшее место для пальбы из огнестрельного оружия. Но Вдовин был на взводе и ему было всё равно: — Следующая пуля размозжит твою тупую башку, — процедил он. Наконец-то до пленника дошло, что ему отведена роль подчинённого или даже раба. Ну ничего, Родион ещё укротит это строптивца. — Ты думал, я тут с тобой шутки шутить буду? Ты — мой заложник, поэтому если я что-то приказываю, ты выполняешь, а если нет… То значит, у меня будет другой заложник, а твою тушку закопают в ближайшем лесу. Усёк? Заложник разом присмирел и стал бестолково разевать рот, пытаясь надышаться перед смертью. — Нет, Белкин, ты реально тупой. И как ты столько бабла-то заработать смог? Богатенький буратинка не может понять элементарной вещи: пока за тебя не заплатят, я — твой бог и господин, и могу делать с тобой, что захочу, так что злить меня крайне опасно. Ещё раз спрашиваю: «Усёк?». — Д-да, — наконец Родион услышал хоть какие-то звуки от Белкина. — Не слышу, раб. — Да. — Для первого раза сойдёт, — Вдовину почему-то стало весело, и он засмеялся. — А теперь первое наказание: твой обед отправляется моим сторожевым псам. Пожелай им приятного аппетита, — с этими словами он, не поворачиваясь спиной, вышел и запер за собой дверь. Затем он рухнул на пол, уронив приготовленный для Белкина суп, вермишель с котлетой и чай с хлебом, разложенным по одноразовым тарелкам. Парень никак не мог остановить смех, становящийся всё более истеричным. Ему еле хватило сил стянуть с себя шлем, в котором он стал уже задыхаться. — С-с-собаки… Я от-дам твою ед-ду с-собакам, — пытался произнести он сквозь смех. Его глаза уже застилали слёзы. — Какие на хрен собаки?! — Наконец-то смог он произнести, когда бока стали заметно побаливать. Действительно, со времён первой ходки (ещё по малолетке), Лютый терпеть не мог собак, поэтому его верными цепными псами были лишь парни из бригады, которые готовы были загрызть любого, на кого укажет их хозяин. Окончательно придя в себя, Вдовин поднялся с пола, выругался по поводу пролитой еды — из-за этого белобрысого придурка ему придётся тут убираться. Сразу же родился план маленькой мести — отключить ему воду, и пусть теперь сидит грязный, будет знать, как не подчиняться. М-да, детский сад — штаны на лямках, но Родиону сейчас до жути хотелось насолить Белкину, пусть и такой детской пакостью. Ещё б зубной пастой измазал, пока тот спит… Что ж, если роль зловещего Дарта Вейдера парню не удалась, то вот роль Дениса-мучителя достойна «Оскара». Прибрав за собой и затем поднявшись на второй этаж в свою бывшую комнату, которая теперь служила центром управления всей инфраструктурой «цифровой империи», Родион прибрался и здесь — разломанная клавиатура и павший жертвой выплеска злобы на Пига монитор до сих пор валялись на полу. Как же это было давно? Вчера? Нет, в прошлой жизни, в которой хакер Каракурт ради развлечения или добычи денег на пропитание взламывал серверы различных структур. В той, когда он даже и не думал мараться чистым криминалом. Вся эта наркота, малолетние путаны, волыны, похищение денежных мешков и выбивание из них звонкой монеты были бесконечно далеко и привлекало лишь его старшего брата Германа, который сейчас ожидает своей участи в «Медведе» (для московского обывателя больше известного как СИЗО-4), а от того на сколько он убедительно исполнит роль Молчаливого Боба напрямую зависит его дальнейший маршрут: кладбище или одно из более чем тысячи учреждений уголовно-исполнительной системы России. Насчёт второго Герман не переживал — он уже давно намеревался приобщиться к истокам, подтвердив, а в случае чего, завоевав, полагающийся его родословной статус. Родион абсолютно не понимал стремлений брата, но на последнем свидании в СИЗО Вдовин-старший однозначно дал понять, что ни о чём не жалеет, и перед Пигом будет держать ответ самостоятельно. Он уверен, что Вавилов рано или поздно сменит гнев на милость, ведь Герман до сих пор же не упал случайно десять раз на заточку и не повесился в камере на макаронах. Младший брат не разделял оптимизма старшего, поэтому обещал так или иначе выплатить его долг. Как бы братья не были далеки друг от друга, а надо быть честными, их отношения всегда были напряжёнными и мало походили на родственные, но в этом мире они теперь одни, а это значит: у них нет другого выхода кроме, как помогать друг другу, тем более это было обещано матери, когда та лежала на операционном столе после того злополучного ранения. В прошлой, вчерашней, жизни Каракурт частенько взламывал переписку, но делал он это только ради того, чтобы узнать бизнес-секреты, сейчас же ему предстояло полностью погрузиться в жизнь Белкина, чтобы найти болевые точки как его, так и Железнова — ну это на тот случай, если олигарх захочет кинуть своего любовника. Оказывается, вчера Константин Евгеньевич очень даже переживал за судьбу своего Никуси. Перехваченная поддельным Viber-клиентом переписка была странной. Чем больше Каракурт погружался в неё, тем больше убеждался, что блондин с Железновым — те ещё извращенцы, а для их взаимоотношений парень даже не мог подобрать определения. Константин относился к Белкину, как к шлюхе, а тот вообще был не против и всячески это подчёркивал, тут же вставал на задние лапки и вилял хвостиком на призыв «Отсоси мне, малыш». А уж чем занимались эти извращенцы в какой-то комнате с большой кроватью и набором всякого секс-инвентаря, Родион и вовсе не хотел представлять. Правда, найденные несколько фотографий и парочка видеороликов в принципе избавляли его от этой необходимости. Конечно, Вдовин — не ханжа и его тонкую душевную организацию трудно шокировать чем-то подобным, особенно после встречи с Овсянниковым, но эти твоё были большими ценителями грубого порева и, судя по всему, отдавались этому процессу всецело. Не ну, а что, может, и ему с Яшей попробовать что-нибудь эдакое?.. Хорошо, что Родион поставил будильник на телефоне, а то, распутывая хитросплетения светской и тайной жизни Железнова и его партнёра Белкина, он бы пропустил тот момент, когда ему нужно было отправляться за Яшей — ещё с утра они договорились о встрече. Во время поездки в город Родион обдумывал варианты дальнейших действий. К месту встречи парень приехал с небольшим опозданием. Забрал своего любимого мужчину, который уже с нетерпением ждал, малодушно думая, что Родион его обманул и теперь скрылся в неизвестном направлении. Хорошо, что Овсянникову хватило ума не выложить свои опасения. Проделав манипуляции с GSM-ретранслятором, парочка бандитов направилась в своё логово. — Родь, как там Белкин? — спросил Яков, едва они выехали со двора. Этот вопрос его мучил на протяжении всего дня, не давая сосредоточиться на чём-то более общественно полезном. — Он — о-очень плохой мальчик, — загадочно произнёс Родион. — В каком смысле? — Овсянников недоуменно уставился на своего парня, ведущего машину. — Скоро увидишь? — Ну ты хотя бы принёс ему еду и воду? — Яков продолжил задавать волнующие его вопросы. — Принёс, только вот… — Что? Не томи? — Я же сказал, он плохо себя вёл и не заслужил, — на сей раз голос Родиона стал раздражённым. — Родь, ты что? Он же уже второй день без еды и воды. Так нельзя! — затем Овсянников уронил голову и закрыл руки ладонями. Он глубоко вздохнул и с сожалением протянул: — Как же всё это неправильно. Может, мы его отпустим, а? — спросил он с мольбой в голосе, не мигая смотря на Вдовина. Тот лишь помотал головой, а затем добавил: — Игра уже началась и поздно что-либо менять в её правилах. Овсянников хотел ещё что-то сказать, но тот решительный тон, которым Родион произнёс свою отповедь, дали понять — его парень настроен идти до конца и это уже ничто не изменит. Мужчине ничего не осталось, как окончательно смириться, тем более это всецело его вина. Хотя нет, постойте! Это вина Железнова. Да! Его и только его! Не влезь он в голову Яши, ничего этого не было бы. Определённо, во всём виноват Железнов! Думать так было гораздо легче, и Овсянников сдался, включившись в игру, как назвал похищение Родион.

***

Итак, свет, музыка, занавес… «Я похитил Белкина, чтобы сделать тебе больно, чтобы разрушить твою жизнь так же, как ты разрушил мою» — этот текст, отправленный с одноразового номера на телефон Железнова, придумал Овсянников. Родион хотел послать стандартное сообщение типа «Белкин у нас — гони бабки», но Яков, которого деньги интересовали в последнюю очередь, настоял на своём. Его целью была месть Железнову, коль уж о нём он вновь вспомнил и, как обычно, возложил ответственность за все свои просчёты и неудачи. Пока Родион посылал сообщение, Овсянникову надлежало разговаривать в этот момент с мамой. Якова уже немного стала напрягать зацикленность Родиона на конспирации и разговорах по телефону ни о чём. Может, София Анатольевна Овсянникова, в девичестве — Баженова, и была единственной и горячо любимой женщиной в жизни Якова Григорьевича, только вот пустые разговоры с мамой его напрягали, ведь она при первом удобном случае начинала досконально расспрашивать о самочувствие сына. Хотя София Анатольевна и была по профессии акушером-гинекологом, но возможностью собрать первичный анамнез о состоянии здоровья «любимого сынули», как она его звала до сих пор, никогда не пренебрегала. А уж после обнаружения у него церебральной аневризмы это стало для неё идеей фикс, поэтому Яков всячески старался избегать лишний раз общаться с матерью-медиком. Пока Яков в подробностях расписывал своё «богатырское здоровье», от Железнова пришёл шокирующий ответ. Разумеется, Вдовин, после беглого прочтения переписки и ознакомления с имеющимися в интернете сведениями о Константине, не рассчитывал на панику и сообщение типа «Верните Коленьку, я отдам вам весь свой бизнес», но вот «Отлично! Забирай себе эту шлюховатую Белку, мне он давно уже надоел. Впереди меня ждёт сказочный роман и незабываемая вечеринка по этому поводу» ввергла парня в ступор — кажется, Железнов, даже не читая правил игры, одержал победу в этом раунде. Если закончивший разговор с мамой Овсянников тут же начал причитать и стенать, а заодно проклинать зажравшегося Железнова, которому совершенно плевать на человека, прожившим с ним бок о бок столько лет, то вот внутри Вдовина взыграло ретивое. Да, он ошибся в Железнове, ой как ошибся. Ну ничего, Пол Гетти тоже не сразу выплатил выкуп за своего внука. Родион же смотрел «Все деньги мира» и знает, как сподвигнуть жмотов, подобных Железнову, раскошелиться. Главное, всё хорошенько обдумать ещё раз. От размышлений его отвлёк Яков, который предоставленный сам себе, вновь вогнал себя в истерику и теперь, ничего толком не соображая, рыдал в углу, кляня попеременно то себя, то Железнова. — Яш, возьми себя в руки, — произнёс Вдовин и, подняв с пола своего любимого, стал целовать его, ласкать и миловать. Это дало свой результат, и Овсянников затих. — Может, мы всё-таки покормим его? — вдруг ни с того ни с сего спросил Яков, с надеждой в покрасневших от слёз глазах смотря на своего спокойного, высокого и невероятно красивого парня, который готов терпеть все заскоки и по-прежнему не сдал его со всеми потрохами полиции или в психушку. — Хорошо, давай, если тебе станет от этого легче. — А можно я сам это сделаю? — Я-яш, зачем тебе это? — в вопросе Родиона проскользнуло раздражение. — Мне… мне это важно, — Яков вновь жалостливо посмотрел в глаза Вдовина. И парень сдался. Почувствовал свою победу, Овсянников спросил: — А что у нас есть из еды? — У нас есть макароны с котлетой. Надеюсь, на этот раз мне не придётся их скармливать «собакам», — Вдовин зло сгримасничал. — Каким собакам? — А, забей, — просто мысли вслух. — Пошли на кухню. От господских щедрот Белкину перепала приличная порция макарон и котлета, а ещё стакан пакетированного чая и три корочки хлеба. Всё это вновь было разложено по одноразовым пластиковым тарелкам и поставлено на поднос. Дальше Родион заставил Якова надеть на себя балаклаву и молчать, что бы ни случилось. Сам же он вновь напялил неудобный шлем — завтра он обязательно придумает что-нибудь получше. Это действие вызвало неподдельный смех у Овсянникова. Парню тоже было смешно, но он взял себя в руки, и подельники спустились в казематы. Затем Родион отпер люк в двери и произнёс: — Ну что, раб, будешь голодать дальше или всё-таки начнёшь подчиняться? Как бы ни было противно, Белкин согласился: — Буду подчиняться. — Если с чувством голода он как-то мог ещё справиться, но вот жажда мучила его основательно. — Отлично. Тогда вот тебе награда, — с этими словами он просунул через отверстие поднос. Николай на нетвёрдых ногах подошёл и принял свою трапезу. Едва поднос оказался в его руках он залпом осушил пластиковый стаканчик с чаем. То, что это был кипяток, он почувствовал позже. Ничего, обожжённое нёбо заживёт, а на ожидание, пока жидкость остынет, сил уже не было. Люк затворился, и Белкин вновь остался наедине со своими мыслями и «шведским столом». — Ты видел, как он набросился на чай? — с содроганием в голосе спросил Яков. — Ему нужно больше воды. — Ничего, перебьётся. Потом будет, как шёлковый. — В голове Родиона вновь всплыли воспоминания о неуважении к его важной персоне и то, как Белкин игнорировал приказы человека с оружием. От такого типа можно ожидать, чего угодно, и ухо с ним нужно держать востро. Как ни старался сейчас Родион очистить свой разум и переключиться на что-нибудь более приятное, но помимо воспоминаний о дневном инциденте память преподнесла сюрприз в виде тюремных рассказов Лютого о том, как на зоне ломают тех, кто не хочет подчиняться установленным арестантским законам и принимать своё место в блатной иерархии. Ну нет, таким он заниматься точно не будет! Вдовин и так уже семимильными шагами приближается к тому, кого по-прежнему люто ненавидит, так ещё и пользоваться его методами?! Нет! Нет и ещё раз нет!!! Мужчины вернулись на кухню. Оба чувствовали, что проголодались. Родион разложил остатки приготовленной днём еды по тарелкам, отнёс их в столовую, где зажёг раздобытые где-то свечи. Что ж, макароны с простой магазинной котлетой, может, и не тянут на романтический ужин, но под свечи и классическую музыку, играющую из музыкального центра, сойдёт. Яков тоже присоединился к игре в богатых, состоятельных джентльменов, присутствующих на званном ужине чуть ли ни у самой Елизаветы II. Он не знал, почему вспомнил о престарелой монаршей особе, но решил, что пускай будет так. После ужина Вдовин погрузился в дальнейшее изучение жизни Железнова—Белкина, а Овсянников смог наконец-то полностью изучить дом и внутренний двор. Замок или «Штаб», как почему-то называл коттедж Родион, был в запущенном состоянии: в гостевых комнатах присутствовала пыль, а затхлый запах говорил, что их давно уже не открывали. Двор и вовсе был заросшим. Когда-то тут, вероятно, клумбы пестрели цветами, газон был ухожен и вовремя полит, а кустарники кронированы. Но это было прежде, сейчас лишь бесформенные кусты акаций и поросшая сорняками по колено ростом лужайка — хоть скот паси. Родион говорил, что после смерти родителей, сюда редко кто наведывается. Да больно-то и не кому — как из рассказа понял Яков: из всех Вдовиных, как более-менее близких родственников Дениса Алексеевича, так и Галины Никитичны, остались только Родион и его старший брат Герман, да и тот в тюрьме. Прогулявшись среди былой роскоши, Овсянников хотел было подняться в спальню, но его взгляд остановился на лежащей защитной маске, в которой он был, когда приносили ужин для заложника. Яков, не ведая, зачем это творит, натянул её на голову, пряча за тёмной плотной материей своё лицо и рыжие волосы, взял из холодильника бутылку минералки и спустился в подвал. Потом он открыл люк и протянул бутылку воды, жестом давая понять Николаю, чтобы он взял. Белкин поднялся и с благоговением принял дар, тут же присосавшись к спасительной, живительной прохладе. Он пил с жадностью, взахлёб, отринув все рамки приличия. К чему играть роль культурного человека, когда само твоё дальнейшее физическое существование поставлено под сомнение? Жажда постепенно убрала свои шершавые пальцы от горла Николая, он с удовлетворением отпыхнул и уставился на принёсшего столь ценный дар. Белкин одним броском оказался возле двери и схватил Овсянникова за воротник. — Я узнал вас! Яков Григорьевич, это же вы! Что всё это значит?! Немедленно отпустите меня! — закричал он. Яков в панике с силой ударил его по руке. Его ноги сами собой подкосились, что спасло его от захвата и полного стягивания балаклавы. Белкин не успел перехватить руку и чуть ослабить хватку. Овсянников вывернулся и попытался закрыть люк. — Овсянников, я знаю, что это ты! У вас с Сорокиным ничего не получится! Лучше отпустите меня по-хорошему! — кричал Николай с надрывом, продолжая сражаться одной рукой со своим похитителем. Во время борьбы Николай почувствовал, что под его ногами стало холодно и мокро. Вода! Если Овсянникова он еще мог упустить, то вот воду, которую совершенно неизвестно когда теперь дадут, потерять он точно не мог. Он убрал руку и подхватил с пола бутылку с остатками газированной воды. Этим тут же воспользовался Овсянников, который закрыл люк и, на ощупь найдя засов, запер его. Он тяжело дышал, а его сердце готово было выпрыгнуть из груди. Наконец мужчина смог подняться на ноги. Он стянул балаклаву, которая прикрывала лишь часть лица, выше кончика носа. Белкин узнал его. Хотя чего Яков вообще ожидал? На будущей стройплощадке их же было только двое, а надо быть полным идиотом, чтобы не понять, что тебя вырубил стоящий за спиной специалист-археолог, представляющий «Столичное археологическое бюро», Яков Григорьевич Овсянников. И причём тут Илья Сорокин? Археолог-горемыка вернулся на кухню, достал ещё одну бутылку и присосался к ней, не хуже пиявки. Затем он поднялся на второй этаж и уставился в телевизор — по спутнику шёл какой-то боевик. Овсянников стал играть роль обывателя, бездумно щёлкающего бесчисленные каналы и пялящегося в телевизор со словами «Опять нечего смотреть». О том, что было внизу, Яков предпочёл промолчать. Почему? Да потому что хватит уже создавать проблемы, пора их решать. Решать самостоятельно! По возможности… А может быть, ему было просто стыдно и страшно… А может… Никто, а в первую очередь и сам Яков, не знал почему. Просто он принял такое решение…