Железнов, с меня хватит!

— Сука! Сука! СУКА!!! — материться — вот что осталось Николаю Вячеславовичу Белкину после того, как ему сначала хорошенько вмазали, а потом крепко связали и бросили одного в замкнутом пространстве. От ощущения своей беспомощности хотелось выть и биться головой о стену, но даже чтобы осуществить последнее, нужно хотя бы повернуться на другой бок. Одно дело, когда тебя связывает во время сессии любимый мужчина, а затем долго и страстно трахает, и совсем другое — вот так вот: в вонючем подвале и взаправду. Белкин с привязанными к бокам руками и крепко опутанными нижними конечностями был похож на мумию. Вскоре он устал бороться с полиамидной плетённой верёвкой — кожа на кистях рук уже саднила. В обездвиженном состоянии ему осталось только думать. А мозг, сука такой, в подобном положении ничего лучшего не мог придумать, как подсовывать самые негативные сценарии дальнейшей жизни. Гнетущая тишина, которая и до этого-то доставляла лёгкий дискомфорт, сейчас неимоверно давила, а стены надвигались, грозясь раздавить беспомощного. Тусклая лампочка изрядно бесила своей тусклостью. Потные лицо, голова и тело адски чесались. Постепенно от мысли, что он порвёт на мелкие куски Овсянникова, Дарта Вейдера, Сорокина и вообще любого, кто причастен к похищению, Николай скатился до претензий к себе за дебильную идею о побеге и своём гоноре, который решил проявиться так некстати. В довершение ко всему это перемежалось доброй порцией ругательств, направленных в адрес Кости, который так по-идиотски и в самый неподходящий момент решил его отшить, и беспокойством за Артёмку и Яну. Мысль о предательстве Железнова пугала и только усиливала капля за каплей мерзкое чувство безысходности. А что если Дарт Вейдер в наказание за попытку побега и травмированного Овсянникова и в самом деле оставит тут на неделю без воды и еды, да ещё и связанным? Сколько человек может прожить без воды? Три дня? Четыре? А сколько он вообще здесь? И надолго ли? А если за него не заплатят?.. Вопросы, вопросы, вопросы… Раздражённые улей пчёл-вопросов роился в голове бедного Белкина. Пчела-вопрос жалила в самый мозг, и не было сил отмахнуться, и не было сил совладать с собой… Накрученный самим же собой Николай завопил что есть мочи, надрывно, громко, так, как кричит попавший в капкан свободолюбивый дикий зверь, так, как вопиет отчаявшийся путник в пустыне. Уши закладывало, а в горле уже саднило, но связанный не мог остановиться. Беспомощность и неопределённость сводили с ума. Белкин вновь стал брыкаться и елозить на своей лежанке, но всё было тщетно: глас вопиющего, как и следовало ожидать, так и остался без внимания: ни людям, ни тем более богам на отчаяние Николая Белкина было глубоко наплевать — у всех них и свои проблемы есть. Единственное, чего добился взывающий о помощи, что ему удалось перевернуться на бок… Белкин не выдержал и зарыдал — вместо успокоения его сознание подсунуло воспоминания о том, как точно также он был беспомощным, когда умирал Костя, или когда он бросил его, выебанного, как последнюю подзаборную шлюху, в туалете в день свадьбы на Юлиане… Кричать уже не хотелось, хотелось скулить… Скулить, как побитый, голодный и холодный, щенок, чтобы хоть у кого-нибудь вызвать сочувствие, жалость; чтобы покормили и обогрели. Ради этого он готов на всё… Как хорошо, что таким Николая никто не видит. Это в какой-то прошлой жизни он играл роль успешного мужчины. Играл в первую очередь для Кости, чтобы быть достойным его, чтобы он не бросил, чтобы видел равного. Здесь же, в каменном мешке, никого не было, а значит, можно больше не скрываться под маской гендира, а быть самим собой — напуганным школьником, потерянном в пучине невзгод. Белкин отчётливо понимал, насколько сейчас жалок, но не мог с собой ничего поделать. Свернуться бы клубочком, обхватить себя руками и забыться, чтобы проснуться на утро и понять, что это всего лишь дурной сон, да, долгий, но уже закончившийся, но, к сожалению, ни принять позу эмбриона, ни обнять себя, ни даже пробудиться от кошмара не было ни единого шанса… Кое-как блондин успокоился и отключился — мозг больше не вынес эмоциональной перегрузки и просто погрузил сознание во тьму… Обратно в реальность его вернул скрежет металла. На пороге стоял мускулистый парень в чёрной балаклаве, в одних трусах и с ножом в руке. В пришельце из страны кошмаров однозначно угадывался «господин». Может быть, он сжалился и решил убить своего «раба» быстро и без мучений? Хорошо бы… Но болезненная полусонная надежда не оправдалась — господин всего-навсего разрезал верёвку и удалился, прихватив с собой обрезки. Свобода. Свобода! СВОБОДА! Это сладкое чувство, когда тебя ничто не связывает, когда ты можешь и сесть, и встать, и даже пройтись туда-обратно целых три метра. С ним ничто не сравнится… Неожиданно кран в углу ожил, даря живительную влагу. На раздумья о том, чем же «раб» заслужил такую милость, времени не было. Пошатнувшись от потемнения в глазах, Николай подскочил к источнику жизни. Он пил и пил — ему никак не удавалось насытится. Остановился лишь тогда, когда живот буквально распух, как бурдюк. А ещё надо привести себя в порядок. Это может, мёртвые сраму не имут, но Белкин-то пока жив, а значит, просто обязан даже в плену соблюдать правила гигиены и не терять человеческого облика… Непродолжительный сон пошёл молодому мужчине явно на пользу — уныние и упадничество были благополучно позабыты. Он не «раб». Он Белкин Николай Вячеславович, генеральный директор компании «Фактор» и супруг Константина Евгеньевича Железнова, а это ко многому обязывает. Вода была холодной, да и мыло — не гель для душа «Acqua di Parma», но сойдёт и это. Больше десяти лет назад Николай довольствовался практически тем же самым у себя в деревне и был счастлив, а возвращение к истокам его точно не убьёт. Закончив водные процедуры, посвежевший Белкин устроился поудобнее на лежанке и постарался заснуть. Его грела надежда — надежда на то, что скоро он увидит Костю. Увидит, и ему не будет стыдно смотреть в его глаза, потому что он не сдастся, не унизит себя. Белкин в конце концов когда-то посещал курсы актёрского мастерства, так что будет восприниматься происходящий с ним бред, как съёмку фильма, а ещё лучше, как какое-то безумное «выживательное» реалити-шоу из страны восходящего солнца. На утро, а судя по принесённой яичнице с парой кусочков хлеба и пластиковым стаканчиком чая, было именно оно, Белкин почувствовал себя гораздо лучше. Его психика в очередной раз подстроилась под более сильного, теперь не человека, а обстоятельства. Отсутствие смены дня и ночи, угнетало не хуже, тишины и безделья. Живой мозг блондина реально страдал от отсутствия какой-либо полезной деятельности. Чтобы хоть как-то развлечь себя, Николай начал петь в голос — а кого стесняться? — любимые песни КиШа, даже вспомнил свою дурацкую песню про пиратов и то, как Женька из-за Кости нехило так вложился в это гавно. Как же это давно было? Сколько жизней назад? Не сосчитать. Отношения с Железновым не подарок, но ведь мальчик Коля сам выбрал этот путь, даже принеся себя в жертву… Неужели, в момент рокового выстрела в Майами они наконец-то стали квиты: сначала Николай мог остаться лежать хладным трупиком в парке, ну, а Костя… Костя навсегда мог стать обитателем «Солнечного штата»… Думы многотрудные вновь завели Белкина не туда. Приложив усилия, он вновь вернулся к распеванию песен и танцулькам — надо же как-то убить время… Опять это муторное слово «убить»… Не-ет! «Я сегодня не выпил почти ничего Но меня опять не любит никто Я сегодня почти ничего не курил, Но меня так никто и не полюбил. Я устал, я устал, я очень устал, Образ жизни такой меня достал, И дня не пройдёт, чтоб какой-то дебил Паранойей своей меня не грузил…»¹ Тьфу ты!.. «Крик подобен грому: — Дайте людям рому! Нужно по-любому Людям выпить рому! — Дамы и господа! Право, какой пустяк! Кончилась вся еда, В погребе ром иссяк.»² Вот так-то лучше! «— Дайте людям рому!» — голосил Белкин, пока башка не стала гудеть, а голос не сел. Спустя какое-то время люк открылся. Молчаливая фигура в чёрной балаклаве просунула поднос с хавчиком. — Сколько я тут ещё буду… господин? — просипел Белкин, изображая из себя покорность. Но господин безмолвствовал, лишь недобро зыркнул в сторону раба и скрылся за закрывшимся со скрежетом лючком. — Вот и поговорили, — со вздохом произнёс Белкин и уселся трапезничать. Через час надзиратель вновь появился в прорези. Его подопечный вновь в образе смиренного раба, боящегося даже глаза поднять вверх, протянул поднос с грязной посудой, правда, там и мыть-то было нечего — оголодавший Николай вылезал всё до последней крошки. Надзиратель удовлетворённо хмыкнул, а затем протянул видавшую виды портативную игровую консоль. От удивления Белкин даже не знал, что и сказать. Люк вновь закрылся, в очередной раз предоставив похищенного самому себе.

***

— Зачем домой? — Яков был немного ошарашен просьбой Родиона. Он и так весь день был, как на иголках, хорошо, что Сорокин до сих пор с ребёнком на больничном сидит и не видит ходящего по кабинету из угла в угол коллегу, а тут ещё и его парень требует отправляться домой. Домой, где он будет один-одинёшенек. — А как же он? Ну, Белкин… — не сдавался Овсянников. — Я просил не произносить это имя, — резко прервал его Вдовин. — Прости… Ну всё же?.. Тебе будет нужна моя помощь. — Яш, пожалуйста, сделай, как я прошу, — Родион был вымотан после встречи с Пигом и «похода по магазинам», поэтому на уговоры любимого сил просто не было. Почувствовав минорный настрой парня, Яков Григорьевич сдался. Прикупив провианта, Овсянников заперся дома на все замки. Вот, казалось бы, совсем недавно его совершенно не напрягало одиночество, он спокойно проводил в своей «крепости» сутки напролёт, читая монографии или статьи из научных журналов. Так что же изменилось, да так резко и неотвратимо, что Яков Григорьевич никак не может с этим сжиться? Ну скорее всего, виной тому был «несчастный случай» с генеральным директором ООО «Фактор». Он, а точнее, Железнов был тому виной. А как иначе? Не будет же себя обвинять в этом Яков. Он тут лишь жертва обстоятельств. Вечная жертва… Как не печально это осознавать, но Овсянников был таким с детства. Он — человек с очень незаурядными умственными способностями, рождённый в семье интеллигентов, воспитывался в крайне тепличных условиях. И к тому же ещё и рыжий цвет волос, доставшийся от отца… Обычно к таким реальная жизнь сурова: сначала измывательства в школе со стороны сверстников, потом зависть из-за успехов в учёбе… А ты слаб, как физически, так и эмоционально, и не можешь сдать сдачи. Остаётся лишь затаить обиду и лелеять робкую надежду, что настанет время и «тогда воздастся каждому по делам его». Но время идёт и многое, что приключается в жизни у людей, с подобным психотипом, копится на подкорке, а возмездие запаздывает, даже банальный чирей на жопе обидчика не выскакивает. Суп из обиды и жалости к себе медленно-медленно кипит, а потом кастрюля просто взрывается: и вот уже по всем новостями трезвонят о том, что некто расстрелял своих коллег, или школьник порешил всех в своём классе. Все ахают, охают и забывают на следующий же день, вновь окатывая ушатом презрения слабого в их глазах заморыша из соседнего класса/подъезда/отдела etc. Что ж, Овсянников не дошёл до той точки кипения, когда берутся за оружие и убивают всех без разбора, он в состоянии аффекта всего лишь травмировал одного человека, но и этого ему хватило, чтобы совесть взялась за него конкретно, вгрызаясь сомнениями и неимоверным чувством вины в самую душу, оставляя кровавые ошмётки сожаления о содеянном. Но вместе с тем выработанный годами защитный механизм уже давно знал, как облегчить свою участь — мозг давно уже был готов к этому, даже команда «Фас!» не нужна — виновником творящегося с Яковом пиздеца был назначен Железнов. Вот эти «мудрые» мысли так и роились в голове предоставленного самому себе Овсянникова. Он метался по своей квартирке, как зверь в клетке. Что-то бормотал себе под нос, периодически всплёскивал руками, ведя беседу с только ему видимым собеседником. Сторонний наблюдатель обязательно бы вызвал работников службы психиатрической помощи, но проблема-то в том, что Яков был дома один, и некому успокоить его инъекцией галоперидола. В состоянии эмоциональной возгонки Овсянников довёл себя до приступа икоты и жуткой головной боли. Ударная доза анальгетика — и вот он уже лежит в отключке. Что ж, можно сказать, его вечер был томным…