Железнов, с меня хватит!

Как говорится, «бешеному кобелю семь вёрст — не крюк». Может, Родион и кобель (в хорошем смысле слова), но точно не бешеный, а наоборот, продуманный и контролирующий ситуацию. К неудовольствию Якова, которого мало того, что подняли ни свет ни заря, так ещё и высадили в неизвестном районе, более того, заставили напялить на себя дурацкие солнцезащитные очки а-ля удивлённая стрекоза и запрятать шевелюру под хипстерскую шляпу, совершенно не идущую мужчине. Но спорить он не стал, приняв правила этой идиотской игры в казаки-разбойники. Сам же Вдовин, сделав нехилый круг по стоящей в привычных пробках утренней Москве, оказался около одного дома. Он надеялся, что нужный человечек по-прежнему обитает здесь, а не отдыхает в полутора метрах ниже уровня земли. С того момента, когда парень тут был в последний раз, дом привели в порядок. Воистину, Москва и в самом деле похорошела, раз благоустройство добралось и до подобных мест. Позвонив в нужную квартиру по домофону. По домофону, Карл! Домофон в бомжатнике. Прошу прощения, в обители дауншифтеров. Ему долго не открывали, но в конце концов, видимо, хозяин смог нащупать кнопку и впустить гостя. Квартира была на втором этаже, входная дверь — прямо с лестницы. Стоявший в дверях Гарик, так звали друга Родиона по школе, превратился в свою бледную копию. Наркота. Эта гребаная наркота, которую когда-то продавал Лютый и до сих пор продают подобные ему шакалы. Когда первая любовь Вдовина, учитель Михайлов, пропал, парень совершенно позабыл о своих школьных приятелях. А уж после известия о его смерти и вовсе пропал. Одержимость узнать имя убийцы забирала всё свободное время молодого парня, высасывая из него жизнь и любые другие интересы. В другой раз, после выпуска, с Гариком Якубченко Вдовин пересёкся, когда уже учился в университете на первом курсе, и было это на какой-то вписке, куда его без особого желания затащили приятели. Одноклассник тоже оказался в этой компании по случаю. Разговор старых знакомых не клеился, и чтобы исправить эту ситуацию, Якубченко предложил отличное, по его мнению, средство для расслабона — колёса. Родион тактично отказался. Приятель лишь хмыкнул и заглотил парочку таблеточек с мультиками. Потом парни пересекались ещё на нескольких вечеринках и в клубах, где неизменно пронырливый Гарик предлагал разную дурь. Вдовин тогда не выдержал и наехал на него по этому поводу — парень в пику отцу терпеть не мог наркоту. Реакция Якубченко была соответствующей — отповедь: Родиону указали на того, кто был его отцом и что, между прочим, дорогие шмотки парня куплены на часть от заработка самого Гарика. Разумеется, это не могло не привести к драке. В следующий раз бывшие друзья встретились уже после того, как Родион вернулся из Швейцарии после смерти родителей. Гарик к тому времени плотно сидел на наркоте, пуская по вене всякую дрянь. В тот сложный период Вдовин испытывал неутолимое чувство вины за себя, за поступки своей семьи, за все невзгоды в этом говённом мире. Он решил помочь хотя бы кому-нибудь, раз уж сам себе помочь не может. Родион стал ангелом-хранителем заблудшей души, всеми силами пытаясь вытащить Гарика из героинового омута, но и для сильного духом это порой бывает не под силу, а что уж говорить о личности, чья душа была искалечена и кровоточила злобой, агрессией и ненавистью всего и вся. Их пути вновь разошлись: Якубченко продолжил убивать себя долго и мучительно, а Родион попытался быстро и безболезненно. Второго спасли. Первый же со счастливой в часы кайфа улыбкой продолжал всё быстрее погружаться в зыбучие пески. — Чё надо? — прохрипел недовольный Гарик. Его, несмотря на жару, потряхивало — верный признак приближающейся полноценной героиновой ломки. — Поговорить. Может, пустишь меня? Ни слова не говоря, Якубченко заполз в свою хибару, оставив открытой дверь. Вдовин воспринял это как приглашение. На кой ляд парень приехал именно сюда, он так и не решил, но ему позарез был нужен курьер, который бы задавал лишних вопросов и умел быть незаметным в городе, нашпигованном камерами. В квартире всё было практически так же, как и несколькими годами ранее — полный аскетизм: убитая однокомнатная квартира, в которой ремонт был в последний раз раньше, чем наступило никогда, сломанная кровать, горы мусора и грязной, местами побитой посуды. Хотя нет, было новое, точнее не было. По пути в комнату Родион заглянул на кухню. Там отсутствовала и газовая плита, и колонка, и даже раковина, стояло только некое подобие стола — деревянный поддон с наспех приколоченными к нему какими-то полешками. Как бы сказали ценители: «Чистый ecologic-style» (в обязательном порядке произносится с придыханием и манерно). — Вдовин, че ты опять припёрся? Да ещё в такую рань? — Якубченко завалился на кровать с ногами и укутался в засаленное одеяло. — Хотел навестить старого друга. — Не лечи меня. «Старого друга», — язвительно передразнил наркоша. — С такими друзьями, как ты, врагов не надо. — Гарик, прости меня, что бросил тебя. — Родиону тяжело дались эти слова. Он ведь помнил Якубченко весёлым, розовощёким юнцом-сорванцом, заводилой с шилом в жопе. И прошло-то всего ничего, но за это время копна русых волос превратилась в тусклую паклю на голове, задорный огонёк навсегда покинул зелёные глаза, которые сейчас были безжизненно блёклыми. Скелет, обтянутый серовато-землистой кожей, который по какому-то недосмотру смотрителя кладбища сбежал из своего склепа. — У меня у самого тогда был сложный период… — Слова застыли комом в горле, и парень умолк, не в силах совладать с собой. — Если это всё, то свободен. Твои извинения приняты. Дверь захлопнешь. — Гарик скрылся под одеялом, свернувшись калачиком. Скорее всего он даже и не понял, чего хотел донести до него Родион. Парень помедлил, но всё же сел рядом. Подавляя чувство брезгливости, Вдовин стянул одеяло. Беспомощное, жалкое существо пыталось согреть своё конвульсирующее тело, обхватившись руками-плетьми без единого квадратного миллиметра без следа от инъекций. — Гар, до чего ты себя довёл? — Родион попытался коснуться плеча одноклассника. — Не трогай меня. Съебись!!! — зло зашипел Якубченко. — Пришёл тут весь холёный… Что, хотел убедиться, что я ещё не подох тут?! Не подох, как видишь. Доволен. Теперь вали на хуй! — Гар… — Вали… — Гарик заплакал, или вернее сказать, заскулил. — Не видишь, мне плохо, — простонал он через всхлипы. — Я сейчас вызову скорую. — Зачем? Не надо скорую. Не надо. — Отчего-то забеспокоился наркоман и мёртвой хваткой, которой совершенно не стоило ожидать от скелета, вцепился в руку Родиона. — Они опять приедут… Нет… — В безжизненных глазах появился страх и… безумие. — Хорошо-хорошо, не буду, но тебе нужна помощь. — Помощь?.. Да мне нужна помощь. У тебя же есть дурь? Совсем немножечко, — с мольбой в голосе спросил парень. — Ты с ума сошёл? Нет, конечно. — Ах, ну да, ну да… Лютый же умер… А пиговские барыги мне в долг не дают… — плаксиво прогнусавил Якубченко и, словно исчерпав запас сил, вновь рухнул на свою постель. — Гар… — ещё раз попытался поговорить Вдовин. — Ты ещё тут? Уйди, как человека тебя прошу. Оставь меня в покое. Родион помедлил. Наверное, всю оставшуюся жизнь он не простит себя за это, разве что сможет заткнуть свою совесть пятью лямами зелени. Закрыв глаза, парень постарался придать своему голосу деловой тон. Он произнёс: — Могу подогнать тебе бабла… Договорить ему не дали: — Бабла? Родька, миленький… — Столько надежды, столько обожания, не увидишь больше ни у кого, как у конченого алкаша или у зелёной наркоты¹, узнавшей, что будет доза. — Я не договорил. Могу подогнать тебе бабла за одну услугу. — Всё, что угодно. — Глаза Гарика горели маниакальным огнём. — Только бабки вперёд, а то я могу недотянуть даже до вечера. А потом можешь меня хоть трахнуть. Я же знаю, что ты пидор. Последние слова покоробили Вдовина — эдакая смесь презрения и безысходности. Парень откинул вновь вцепившегося в руку, Якубченко — Родион стал для него соломинкой, и парень ни за что не хотел её упустить, — и встал. Трахать спидозного наркошу?! Гарик, по ходу, вообще не в ладах с реальностью. — Вот аванс, — и Родион положил на стол пятитысячную купюру. Он знал, что это много, но его внутренняя мразь уже придумала жуткий и коварный план, облечённый в одежды сострадания. Да, Вдовин уповал на передозировку. Подобная «эвтаназия» избавит бывшего одноклассника от страданий, а Родиона — от свидетеля. Несомненно, Лютый, стоящий по правую руку от Сатаны, громко аплодирует ему. Заграбастав купюру, Якубченко чуть ли ноги благодетелю не целовал. Один звонок, и через минут пятнадцать в квартире сначала нарисовался такой же хмырь-наркоша, а затем и барыга с дозой. Он с интересом посмотрел на инородное тело в виде Вдовина, но ничего не сказав, бросил собакам «кость», заграбастал деньги и ушёл. Не успел продавец смерти отчалить, как нарики на автомате приготовили дозу и «заправились» из одного шприца. Ещё полчаса понадобилось, чтобы Гарик смог выползти из своего убежища. Родион не дал ему полностью оклематься, посадил в машину и повёз к офису «Армады», соблюдая все меры предосторожности. Гонец доставил посылку, вернулся к отправителю, получил причитающееся за это вознаграждение и был таков. Родион отдал Якубченко практически последнее. Снова придётся просить в долг у Якова… Сейчас Вдовин не хотел ни о чём думать. Он просто поехал на свою защиту. Да, вот так вот запросто человек из-за большой суммы денег, маячившей на горизонте, сделал грязное дело и поехал дальше строить своё светлое будущее, приблизившись ещё на одни шаг к тому, кого люто ненавидел. «Убив дракона, сам становишься драконом.» Иронично…

***

Ну, а что же Яков Григорьевич? С небольшим опозданием из-за вынужденного участия в комедии дель арте и необходимости заглянуть домой для переодевания специалист-археолог приступил к своим служебным обязанностям — составлению очередного отчёта по археологическим изысканиям. Наверное, в отличие от других сослуживцев, этот рутинный, нудный труд нравился Овсянникову. Он успокаивал его, давая мнимую надежду на то, что всё в его жизни протекает, как и прежде; что не было ни спонтанного членовредительства, ни участия в похищении человека, ни мук от этого; не было даже томящегося в подземелье Белкина. Были лишь выкопировки из генплана и ворох архивных документов. Правда, напоминание таки было. Им был наконец-то появившегося на работе Илья Сорокин, тоже засевший за кабинетную работу, от которой столько времени отлынивал. Так что, если бы не утреннее путешествие и не Сорокин с его назойливыми расспросами по поводу проекта «Залесье» и инициировавшего его генерального директора ООО «Фактор» Николая Вячеславовича Белкина, можно было бы назвать начало понедельника очень даже ничего. Условная идиллия длилась ровно до обеда. Овсянников и Сорокин ещё не успели по примеру коллег отправиться столоваться, когда в кабинет вошёл мужчина в форме сотрудника полиции. Целый майор. Мужчина представился оперуполномоченным по особо важным делам Зубром. Овсянников едва богу душу не отдал, но пронесло. Статный, брутальный мужик пришёл к Сорокину. Яков под благовидным предлогом тут же сдристнул. Его сердце готово было выскочить наружу. Мужчина чуть ли не бегом скрылся в туалете. Ну, а где ещё прятаться в офисном здании, сплошь напичканном сотрудниками полиции? И ведь каждый из них, по-любому, только и думает, как бы схватить опасного преступника Якова Овсянникова. А может, вообще им отдали приказ открывать огонь на поражение? «Живыми не брать». Как банду «Чёрная кошка» из «Места встречи». Да-да, именно, так они и поступят… Боже-боже, что же делать?! Так думал впадающий в истерику археолог, закрывшись в кабинке. Решение, как обычно, пришло само собой — Родька!.. Родька должен знать, как выпутаться из этой ситуации… Сделать вызов нервически дрожащими пальцами было очень непросто. Ну почему же он не отвечает?! Что?! «Я не могу ответить. У меня сейчас начинается защита». Да он издевается?! Тут решается судьба человека, а у него какая-то идиотская защита какой-то идиотской магистерской работы. Ладно бы, докторской, ну или на худой конец, кандидатской, тогда хотя бы можно было понять… Звук смывного бачка в соседней кабинке привёл Овсянникова в относительное чувство. Собрав всю свою волю в кулак и готовясь дать решительный отпор каждому, кто попадётся на пути, Яков осторожно приоткрыл дверь и… встретился взглядом с Фёдором Травкиным — грузным мужчиной из соседнего отдела. От неожиданности Овсянников оторопел, порастеряв скудные крохи самообладания. — Добрый день, — произнёс флегматично толстяк, который совершенно не заметил состояния коллеги, и направился к раковине мыть руки. Яков последовал его примеру. — Уф, жарко, — просипел Травкин, смачивая прохладной водой лысину и шею. — И не говорите, Фёдор Михайлович. — Овсянников за умыванием пытался скрыть нервозность. — Говорят, видели какого-то майора в кабинете у вашего Волопасова, — продолжил светскую беседу специалист по обработке керамики. — Знаете, я не в курсе. С утра у себя в кабинете историко-архивные и библиографические исследования провожу. — По ходу, в сложившейся ситуации в Якове Григорьевиче проснулся талантливый актёр, иначе подобный непринуждённый тон объяснить чем-то другим было бы вовсе затруднительно. — Понятно, — с понимающей улыбкой сказал мужчина и направился на выход. Яков помедлил, изобразив, что ему ну прям жизненно необходимо иссушить до состояния «Сахара» свою кожу под сушилкой для рук. Только когда дверь за Травкиным закрылась, мужчина позволил себе выдохнуть. «А ведь неплохо же получилось?» — мысленно спросил он у своего отражения. Отражение открыло было рот, но от дискуссии с самим собой Якова отвлёк очередной посетитель ватерклозета. «Явка раскрыта. Пора менять дислокацию.» Теперь Овсянников почему-то ощущал себя разведчиком. Агентом 007 во вражеском окружении. Надолго ли? Путь из туалета наружу, как назло, лежал мимо его служебного кабинета. Пронесшись вихрем по офису, Яков оказался на улице. Спокойствие, только спокойствие. Мужчина стал размышлять, как же ему поступить: скрыться, залечь на дно или же рискнуть и встретиться лицом к лицу с неизбежным. Не зря же Родин заставлял учить легенду, а ещё устраивал спектакли под названием «Допрос с пристрастием» в двух актах без антракта. Ноги сами собой принесли Якова в кафе, где он обычно обедал. Бежать было бессмысленно, поэтому мужчина решил заморить червячка, чтобы рвануть в бой с новыми силами. Да и вообще, с чего он взял, что оперуполномоченный пришёл по его душу? Может, это Сорокин что-то натворил. Эта мысль успокоила. А Овсянникову определённо требовалось успокоиться, потому что беспокойство всегда шло рука об руку со своей верной спутницей — головной болью. Этот раз тоже не был исключением. Взяв бизнес-ланч, археолог устроился в углу зала и приступил к трапезе, преодолевая чувство тошноты — ещё одного «друга» излишней нервозности. Окончательно аппетит Овсянникову испортило появление того самого майора в зале кафе. Яков Григорьевич попытался затаиться, взывая ко всем силам небесным, чтобы пронесло. Но не случилось — Зубр, осмотрев зал, направился ровнёхонько к притихшему специалисту-археологу. — Овсянников Яков Григорьевич? — осведомился полицейский и дождавшись заторможенного утвердительного кивка, продолжил: — Могу я задать вам пару вопросом? — Мне? — дав петуха и запнувшись, спросил в ответ Овсянников. — Вам. Позволите? — Зубр указал на сидение напротив. — П-пожалуйста. — Якову пришлось приложить не мало сил, чтобы тут же не дать дёру. — Прошу прощения, что отвлекаю вас от обеда, но мой вопрос не терпит отлагательств. — Чем могу помочь? — Попытка наскрести в себе решимости была практически безуспешной. Серо-жёлтые глаза и лихой вид оперуполномоченного внушал Овсянникову благоговейный трепет и, как ни странно, напоминал о давнем любовнике. — Ещё раз представлюсь: меня зовут Валентин Маркович Зубр. Я оперуполномоченный по особо важным делам и меня интересует, что вы делали в понедельник, 1 июля сего года. — А что, собственно, случилось? Я что-то натворил? — Неожиданно воспоминание о Дрёмове придало сил. — Я этого не говорил. Просто я расследую одно дело… — Тогда, может, мне нужен адвокат? — Яков нервически засмеялся. — Не думаю. Яков Григорьевич, вы же сейчас не на допросе. — Майор, как мог, пытался разрядить обстановку, поэтому тоже изобразил подобие улыбки. Что ещё больше убедило бывшего академического историка в том, что все блюстителя порядка чем-то похожи, а раз так, то ничего страшного с ним не произойдёт. Мужчина даже подспудно вспомнил, чем в прошлый раз закончилось следствие по его делу — двумя вспотевшими и удовлетворённо-уставшими телами на казённом письменном столе в местном ОВД. — Это радует. Ну так, что вас конкретно интересует из моего времяпрепровождения «в понедельник, 1 июля сего года»? — Не могли бы вы рассказать, чем были заняты с самого утра. — С этими словами майор достал блокнотик с ручкой и приготовился записывать. — Да, собственно, ничего такого — день как день. Насколько помню, всё было, как обычно: встал, умылся-оделся и отправился на работу. Мне нужно было дописывать отчёт по своему проекту. Что потом? А, ну да… Понёс его на подпись начальнику. Вы же, как мне сказали, уже общались с Денисом Юрьевичем? Майор подтвердил. — Так вот, Волопасов отправил меня в «поле». Так-то это был не мой объект и вообще не моя работа, но Илья… Вы с ним общались. У него заболел ребёнок, и поэтому он не смог. Ну, а у нас в бюро что называется: «Партия сказала: «Надо», комсомол ответил: «Есть!». — Чем дольше Овсянников рассказывал, тем более уверенным и спокойным он становился. К сожалению, головная боль не давала расслабиться полностью. — Съездил, переговорил с заказчиком, вернулся назад, доложил руководству и домой. Кажется, всё. — Закончив повествовать, Яков вопросительно уставился на сотрудника внутренних органов. — То есть в «поле», как вы выразились, должны были ехать не вы. — Да, так и сказал, это объект Сорокина. Он вам разве не сказал? — А вы можете поподробнее рассказать по поводу вашего общения с заказчиком? — проигнорировав встречный вопрос, Зубр продолжил негласный допрос свидетеля. — Майор, вы мне так и не сообщили, что же вас интересует. Возможно, я могу помочь органам более успешно, если буду знать, что они от меня хотят. — Овсянникову уже даже стало интересно, куда выведет эта игра. Он понял, что опер тут из-за Белкина. Это так необычно — идти по лезвию ножа, балансируя на самой грани. А ещё, о боже, Яков ощущал сладковатое чувство превосходства: ведь сейчас только ему досконально известно, что произошло с достопамятным генеральным директором ООО «Фактор» в злополучный день первого июля. И это почему-то не пугало. Пугало, а скорее настораживало лишь осознание: перед ним лицом к лицу сидит бывалый оперативник, можно сказать, сам неотвратимый закон, а вместо страха у преступника ничего, кроме желания поиграть с ним в кошки-мышки. Что это: безрассудство? Глупая бравада? Или безумие? Овсянников не знал ответа, да и не хотел знать. Он снова почувствовал извращённое чувство власти и всеми силами хватался за эту иллюзию. — Мой близкий знакомый, — продолжил разглагольствовать преступник, — тоже из органов. Мы с ним познакомились, когда на меня напал один парень. Представляете, он выхватил у меня из рук сумку и убежал. Наверное, думал, что у меня там несметные сокровища, а там оказался личный архив генерал-полковника Крайнюкова. Я как раз тогда занимался проблемами партийно-политической работы в войсках во время битвы на Курской дуге. Это по теме моей кандидатской… — Прошу прощения, — перебил майор, — не могли бы мы всё же перейти к сути дела? — Хотя он уже и стал терять терпение, но мастерски это скрывал. — Ой, да. И вы простите: меня, кажется, занесло. Поймите меня правильно: не каждый день доводится сталкиваться с сотрудниками полиции в рамках их служебной деятельности. Всё больше на дружеских посиделках. — Яков окончательно расслабился и даже начал флиртовать. — А в связи с чем такая заинтересованность этим самым господином Белкиным. Он что, уклоняется от налогов или незаконно приобрёл земельный участок? А может, он главарь преступной организации? — выдал с прищуром Яков. — Боже упаси, ничего такого. Просто в полицию поступило заявление от родителей гражданина Белкина о его пропаже. Возможно, товарищ отправился с девушками куда-нибудь на Гоа, а родителям не сообщил, тем более они вообще в другом регионе живут. Вы же должны понимать: матери порой слишком сильно переживают за своих детей, даже если они давно взрослые и самостоятельные. — Зубру пришлось пойти с козырей, ибо разговор с этим странным рыжим стал приобретать довольно странную форму. — Поэтому, гражданин Овсянников, прошу, расскажите о вашем общении с Николаем Вячеславовиче Белкиным, и я пойду, у меня ещё куча дел на службе. — Да-да, понимаю, у самого столь же беспокойная матушка. Собственно, с этим самым Белкиным разговор у нас был исключительно деловым: его фирма, «Фактор», кажется, хотела возвести в ближнем Подмосковье очередной элитный посёлок для зажравшихся богатеев. А вы бы видели, какие там места! Классическая среднерусская природа. Да и с исторической точки зрения там тоже всё не просто. Это же линия обороны столицы! Уверен, наши предки там проливали кровь не для того, чтоб неблагодарные потомки строили особняки для толстосумов и их барышень… — Кх-кх, — снова вмешался опер, тем самым охлаждая нечаянно распалившегося собеседника. Это спасло Овсянникова от чреватой последствиями потери контроля. — Ну вот опять, — виновато улыбнулся Овсянников. — Просто наболело. Мне как историку, специалисту по Великой Отечественной грустно видеть, во что превратился Подвиг. — Понимаю, но давайте вернёмся к сути дела. — Серо-жёлтые глаза, которыми незазорно было бы похвастаться любому вожаку волчьей стаи, смотрели с укоризной. Дальше Яков повторил слово в слово заученную историю. Родион настоял, чтобы это было именно рассказанная наизусть история, а не экспромт, потому что опытный следак может насторожиться из-за малейших несогласований в показаниях, а их, в случае, чего будет много. Парень знал эту стандартную практику — задавать множество вопросов об одном и том же, чтобы уличить подозреваемого в неточностях, выводя его тем самым на чистую воду. Что ж, Яков Григорьевич на свою память никогда не жаловался, так что, скрипя зубами и негодуя, всё-таки выучил свои будущие показания, в душе надеясь, что это никогда ему не пригодится. Пригодилось… Выслушав историю до конца, Зубр, делавший всё время пометки, позадавал кое-какие уточняющие вопросы, затем попрощался и оставил наконец многострадального Овсянникова в покое. Это было очень кстати, потому что мужчина уже стал терять терпение из-за нестерпимой головной боли. Может, продлись допрос дольше, Яков стал бы путаться в показаниях, и бравый майор обязательно бы заподозрил неладное, но время поджимало, поэтому-то Валентин Маркович поспешил завершить разговор с излишне болтливым субъектом. Уже сидя в авто, Зубр остановил запись диктофона и вновь пробежался по своим заметкам, которые делал больше для видимости, чем на самом деле. Археолог показался ему странным. Интуиция подсказывала: что-то здесь нечисто, а своей чуйке оперуполномоченный доверять привык. Правда, обычно она была более категорична, и если уж называла человека виновным, то так оно в конечном итоге и оказывалось. Сейчас же мужчина был совершенно ни в чём не уверен. Столько случайностей, столько нюансов, столько несуразностей в этом деле. Когда полицейская ищейка скрылся в дверях кафе, Овсянников, выжатый словно лимон, сполз, вернее, стёк под стол. Ему хотелось рыдать, смеяться и кричать одновременно, а ещё отрубить себе голову, лишь бы избавиться от головной боли. Недопитый чай давно остыл. Вспугнутые тараканы в голове никак не могли найти свои укромные места. Паранойя одолевала: правильно ли он рассказал, всё ли учёл, не выдал ли себя, не ждут ли снайперы на выходе из кафе… Якову пришлось заказать себе ещё чашечку зелёного чая, чтобы хоть как-то привести себя в порядок. Неожиданно позвонил Сорокин поинтересоваться: куда запропастился его «сожитель» по рабочему кабинету, чем нисколько не угомонил набравшую обороты манию преследования. Овсянников зажмурился и открыл дверь кафе. Пахнуло жаром города — нотки асфальта и со шлейфом выхлопов. Странно, где же крики: «Руки вверх!» или «Мордой в пол!»? Яков выдохнул и отправился в офис «Московского археологического бюро». Он не оглядывался и старался даже не смотреть без лишней необходимости по сторонам. Вверил себя судьбе, и если уж ему суждено ответить по всей строгости закона за свои прегрешения, так тому и быть. То ли слепая Фемида потеряла его из виду, то ли Фортуна реально благоволила, но в своём кабинете Яков Григорьевич оказался без приключений и наручников. Приняв лошадиную дозу обезболивающих, мужчина вновь засел за отчёт. Позвонил Родион. Ему было сказано, что все подробности будут после работы.