Единственный враг

      Хаяси косится на него со жгучим, выворачивающим наизнанку подозрением ещё около двух недель, его взгляд лазерным лучом прожигает спину Чуи, уже конкретно от этого действия задолбавшегося. Ей богу, он уже успел пожалеть о том, что решил не очень удачно подстебать мальчишку-параноика, который теперь, кажется, целиком и полностью уверен в том, что Накахара – мудак. Не то чтобы его мнение на что-то влияло – тем не менее, такое поведение раздражает и выводит из себя, и в итоге Чуя срывается, хватает зверюгу за грудки и с душой прикладывает его об стенку, рычит раздраженно ему в лицо:       – Успокой свои параноидальные наклонности, придурок, – Хаяси вскидывает на него бешеные глаза, с силой бьет Накахару по болевым точкам на предплечьях – тот краем глаза отмечает, что это один из тех приёмов, которым он учил мальчишку, – и выкручивается из чужого захвата ужом, ловко заламывает Чуе руки за спину и, наваливаясь всем телом, грубо толкает Накахару лицом в металлическую обшивку тренировочного зала. У того на мгновение аж в глазах темнеет от силы удара и в ушах звенит, а после внутри с легкостью вспыхивает первобытная ярость. Да как бешеный Хаяси вообще смеет себя так вести?       – С какой стати я должен тебе верить? – низко шипят ему на ухо, и совершенно некстати по спине Чуи проходятся мурашки. Он вспыхивает, активирует Смутную печаль и отбрасывает от себя наглеца на добрый десяток метров, а когда разворачивается, зверюга уже парит в воздухе, объятый полупрозрачной темно-голубой дымкой, и яростно блестит сияющими ярко-синими глазами.       – Разве я когда-нибудь тебе врал? – агрессивно орет Накахара, и пол под ним трескается от злости, которую он испытывает. Мальчишка зависает, склоняет по-птичьи голову вбок, и на лице его отражается активный мыслительный процесс – видимо, он вспоминает все случаи контакта с оппонентом и перебирает в уме колкие и обидные фразы, которыми они постоянно перебрасываются при встречах. Мгновение спустя зверюга хмурится, насупливается, и на его морде проступает что-то... нестандартное, никогда ранее Чуей не виденное, и это мгновенно погружает его пыл в жидкий азот, когда до него доходит, что это за странная эмоция.       – Если ты так поступишь, я выбью из тебя это дерьмо, – клятвенно обещает носитель Шествия в пасмурный день, плавно опускается на землю и встаёт в боевую стойку.       – Извинения приняты, – скалится в ответ обладатель Смутной печали и первый срывается с места.       Чуя знает, что Коё-онэ-сан и скумбрия начали обучать Хаяси премудростям мафиозной жизни, каждый в своём стиле и направленности – кто искусству плетения словесных кружев, ведения переговоров и контроля эмоций, кто науке пыток, вычислению слабых мест противника и выявлению мелких деталей в ситуации, с первого взгляда незаметных. Очень похоже на то, что босс дал приказ взращивать ещё одного Исполнителя – во всяком случае, Накахару, вступившего на этот пост сравнительно недавно, готовили по очень похожему принципу. В принципе, логика прослеживается: хорошо обученный мальчишка в будущем станет гарантом закрепления позиций Портовой мафии в Йокогаме и за ее пределами, потому что в правильных руках Шествие в пасмурный день – это сила, с которой нельзя не считаться.       В огромную и одновременно очень тонкую насмешку над ним Хаяси получает от Мори-сана в качестве вступительного подарка в новую, чудесную жизнь стильный чёрный галстук. Донельзя, мать его, иронично, и мальчишка прекрасно понимает это, когда с совершенно непроницаемым лицом завязывает его себе на шее несколькими ловкими, отточенными (не иначе Коё-онэ-сан постаралась восполнить такой немаловажный пробел в воспитании своего ученика) движениями и вскидывает взгляд – непокорный, несломленный, гордый взгляд человека, примерившего на себя унизительную роль, взгляд зверя, добровольно затянувшего поводок на своей шее.       Коё-онэ-сан на одно короткое мгновение скорбно поджимает губы, когда видит идеально завязанный галстук, почти сливающийся цветом с рубашкой, а после с почти искренней, добродушной улыбкой материнским жестом взъерошивает непослушные вихры на рыжей голове и поздравляет мальчишку с официальным вступлением в Портовую мафию. Зверюга льнет к незатейливой ласке, доверчиво щурится и благодарит с тщательно выверенной нежностью в оскале – собачий поводок-галстук удавкой обвивает тонкое горло, сковывает гордость многотонными цепями, усаживает на пол около изящных женских ног, скрытых роскошной вязью розовых цветов на полах кимоно и обутых в гэта.       Все прекрасно понимают, на каких основаниях Хаяси остался в Портовой мафии, да ещё и на достаточно высоком положении, и за его спиной зубоскалят, пересмешничают и лают те, кому не хватает мозгов дойти до простой истины самостоятельно – у зверюги клыки явно острее, чем у подзаборных псин, которые по какой-то ошибке смеют тявкать в сторону профпригодности мальчишки. Когда где-то обнаруживается с десяток трупов, у каждого из которых на шее покрывается бурой коркой тонкий разрез, на вопросительный, опасный взгляд Мори-сана Хаяси отвечает:       – Они посмели сомневаться в методах обучения Коё-сан – я показал им, почему этого делать не стоит, – он скалится спокойно и даже как-то больше по привычке, да только Чуя видит, как на глубине кобальтово-синих глаз вспыхивают безумные злые искры – Накахара не знает, что именно самоубийцы наговорили зверюге, но вряд ли что-то хорошее. Мальчишка любил распускать руки, но умел соизмерять свои силы, и за просто так он никого бы не убил, в отличии от того же самого Акутагавы, который, по сути своей, являлся живым пугалом Портовой мафии.       Мори-сан вздыхает почти театрально и произносит:       – Хорошо, Кёко-кун. В следующий раз будь добр, обойдись без рукоприкладства, – по пугающе-сладкому взгляду босса понятно, что следующего раза быть не должно, и, судя по тому, как едва уловимо напрягается спина Хаяси, он тоже это понимает.       Глаза чертового Дазая, когда он в первый раз видит завязанный на шее мальчишки галстук, блестят ну совсем уж нездоровым огнём – все же Чуя за три года не очень приятного с ним знакомства научился отличать его эмоции по внешнему проявлению, – и уже вскоре Накахара видит, как скумбрия быстрым, почти неуловимым движением хватает зверюгу за длинную чёрную ленту и тянет к себе, как безвольную животинку на поводке, как домашнего питомца, и не факт, что любимого. С его позиции видно холодное бешенство, вспыхивающее в кобальтовых глазах ярко-синими искрами способности, а после – как Хаяси рывком выдергивает галстук из цепкого захвата забинтованных пальцев и, не изменяя своему вежливому оскалу, уже ставшему его визитной карточкой, что-то преувеличенно жизнерадостно говорит Дазаю. Мумия довольно щурится, цепким взглядом законченного натуралиста наблюдает за всеми изменениями в мимике и жестах зверюги, а когда тот заканчивает свою отповедь и собирается уйти, скумбрия дергает мальчишку за руку и – неожиданно, – заключает в кольцо объятий, больше похожих на удушающий захват, из-за разницы в росте вынужденно склоняется ниже, к стыдливо выглядывающему из-под пушистой шевелюры уху, и, почти касаясь губами хряща, шепчет что-то с таким видом, как будто бы его самое заветное желание – безболезненный суицид, разумеется, – наконец-то исполнилось. Хаяси выглядит непонимающим, изумлённым и моргает своими кобальтово-синими глазищами с самым растерянным видом, хотя кого другого он бы уже давно швырнул в стену.       У Чуи под тяжестью его ладони с громким треском ломается ноутбук, на котором он бережно и кропотливо набирал отчёт все это время.       В следующую же секунду лицо мальчишки искажается от первобытного бешенства, он ловко и сильно бьет Дазая свободным локтем в живот, мгновенно перехватывает его отцепившуюся руку и перекидывает через своё плечо – скумбрия смачно падает спиной на пол, и вид у него такой же растерянный, какой и у Хаяси совсем недавно. Рыжий ушлепок выглядит разгневанным и очень раздражённым, и, кажется, находится в полушаге от активации Бури, но до кровопролития дело не доходит, потому что мальчишка рычит сквозь что-то нелицеприятное и пулей вылетает из коридора.       Чуя опускает глаза и с недоумением глядит на остатки ноутбука в своих руках.       Это ещё с какого перепугу?       Ещё с неделю Накахара старательно обходит по большой дуге Хаяси, вызывающего у него непонятные эмоции, и усиленно копается в себе, потому что чувство, которое он испытывает по какой-то причине, ему неизвестно и не даёт покоя, тисками сдавливая грудь.       Что это? Что?       Зависть? Так нечему завидовать, потому что Чуя сильнее, умнее и увереннее в себе как минимум.       Досада? Вряд ли, он уже смирился с тем, что его неожиданный протеже завоевал сердце Коё-онэ-сан, чего в своё время не смог сделать сам Накахара.       Неприязнь? О, она, безусловно, присутствует, но не отравляет душу настолько, чтобы из-за неё не спать по ночам.       Ревность? Кого он ревнует, Хаяси? Потому что он, принесённый за шкирку Чуей, пообещавшим ему покровительство, легче и больше общается с Акутагавами и Дазаем, нежели с ним самим? Потому что Чуе, вытащившему неблагодарного мальчишку из беспросветной задницы, достаются только колкие фразы и яростный животный оскал?       Да, да, да и да, понимает Накахара после небольшого анализа собственных ощущений. Ему хотелось быть спасателем для кого-то – он стал им, но спасённый не оценил широты его души от слова совсем, до крови укусил протянутую ему милостиво руку и прибился к двум таким же уличным детям, как и он сам.       Чуя одергивает себя. С каких это пор он начал уподобляться чертовому Дазаю, прирожденному манипулятору? Он явно переобщался с проклятым суицидником, чтоб его мухи сожрали.       Его вроде бы отпускает, во всяком случае, больше о такой ерунде Накахара не задумывается и спит по ночам вполне себе спокойно, а потом и вовсе отправляется на полугодовую миссию за пределами страны по приказу Мори-сана, и сердце его успокаивается окончательно.       Чуя по уши занят работой до такой степени, что ему даже не продохнуть, и думать ему о рыжем найденыше, по сути своей, некогда. Лишь иногда он вспоминает о нем, когда переговаривается по телефону с Коё-онэ-сан, которая зачастую делится успехами своего воспитанника; в ее голосе звучит всепоглощающая нежность и вина, когда она вскользь упоминает Хаяси. Никакой родитель не желал бы своему ребёнку той участи, которая выпала на долю мальчишки, но любые приказы босса абсолютны и не подлежат обсуждению.       Накахаре никогда не было чуждо сочувствие, и даже раздражение, которое зверюга у него постоянно вызывал, отходит на второй план.       А потом Чуя возвращается обратно в родную Йокогаму, и все как-то резко переворачивается с ног на голову.       Первым делом он отчитывается Мори-сану, хотя больше всего на свете хочет поскорее смыть с себя дорожную грязь, а после упасть ничком на кровать и крепко-накрепко заснуть, желательно на несколько месяцев; сразу же после – заходит к Коё-онэ-сан и лично сообщает о своём прибытии в родные пенаты, получает в ответ вкратце рассказанные интересные новости за полгода, но вычленяет для себя одну самую важную – чертов Дазай утопил в каком-то болоте его, Чуи, любимый мотоцикл.       Слепящая ярость внутри вспыхивает так легко, как будто бы все это время ждала подходящего момента, чтобы проявиться, неукротимым цунами сносит всю усталость, накопившуюся за время поездки, и подталкивает Накахару в спину потоком неудержимого гнева, готовым обрушиться на ненавистную кудрявую голову в бинтах. Смутная печаль неистово клокочет где-то в горле, жаждущая разразиться утробным рыком, исходящим прямо из глотки; Чуя находится в крайней стадии бешенства, грозящей наиболее болезненной и жестокой смертью всему живому и мертвому.       Чуя не помнит, каким образом вычисляет текущее месторасположение Дазая – тот, на удивление, оказывается в своей собственной комнате в четвёртом здании, посещение им которой является крайне редким действием, – пылающий яростью и окружённый алой аурой Дара, он врывается в апартаменты напарника, даже не пытаясь скрыть безумную жажду крови, бешеным взглядом ищет забинтованного придурка и – находит.       Это отнюдь не то, что Накахара предполагает увидеть перед своими глазами, но кипящую внутри него ярость охлаждает будь здоров – Чуя чувствует, как будто бы ему за шиворот заливается ведро ледяной воды.       Потому что обнаженный Дазай сидит вполоборота на своей разворошенной постели, стоящей около стены, и, по всей видимости, внимательно наблюдает за тем, как не менее обнаженная рыжеволосая девушка ему отсасывает.       Увлечённо так отсасывает, надо заметить, потому что мгновением спустя она заглатывает член напарника до самого основания и почти даже не кривится, когда парень грубо вплетает свои пальцы в длинные волосы, максимально толкается бёдрами вперед и кончает, запрокидывая назад вихрастую голову и жмурясь от острых ощущений.       А после резко вскидывается и смотрит на Чую, и взгляд его, острый и цепкий, едва ли подернут томной поволокой – Накахара, пойманный с поличным, спешно отворачивается от любовников. Перед глазами как наяву стоит картинка гладкой кожи бедра, почти сливающейся цветом с простынями, узкой стопы с маленькими пальчиками, скрывающейся в ворсе пушистого ковра, покатого белоснежного плеча, кокетливо выглядывающего из-за перебинтованной спины, пламени рыжих волос, волнистым водопадом струящимся по лицу и шее, и нежно-розовой бусины соска, жемчужиной выделяющейся на аккуратной груди.       – Тебя не учили, что нужно стучаться, прежде чем войти? – почти доброжелательно, сладко-сладко интересуется Дазай, и Накахара почти физически чувствует, как его затылок сверлят два далеких от довольства взгляда.       – Тебя не учили, что нужно закрываться, когда ты... о, да ладно, блять, вы не могли подождать, пока я уйду? – взрывается Чуя, когда слышит позади себя влажный причмокивающий звук поцелуя, шорох постельного белья и – вишенкой на торте, – шумный выдох. – Потом разберёмся, умник, я тебе это ещё припомню – не хочу смущать леди.       Чертов суицидник отзывается невнятным, но определенно насмешливым мычанием, ему вторит грудной женский стон, и Накахара вылетает за дверь с крейсерской скоростью.       Уже в своей квартире он запирается на все замки, проходит вглубь на несколько шагов и обессилено сползает по стеночке, с силой ударяясь затылком об древесину. Пульсирующая боль мурашками проходит по шее, сползает на лопатки, вниз по взмокшей спине, и скручивается в животе тугой горячей спиралью, когда перед глазами встает смутный образ едва ли увиденной им любовницы Дазая.       У Чуи крепко стоит, и черт его знает, как давно. Он опускает взгляд на ширинку, смотрит на предавший его орган, как на врага народа, и выдаёт вслух только емкое и веское «мда». Что естественно, то не безобразно – в конце концов, он молодой и здоровый парень в самом расцвете сил, и стесняться-то ему, собственно, нечего, но сам факт того, что он возбудился, как двенадцатилетний мальчишка, впервые увидевший голую женщину, прямо говорит ему о том, что он заработался и совсем перестал следить за состоянием собственного тела.       – Пора в отпуск, – ворчит Накахара и враскорячку поднимается на ноги, плетётся в душ – огромная усталость, согнанная кратковременным всплеском адреналина, все же берет своё. Давненько он не навещал длинноногую милашку Чиё из борделя «Алый лотос», с которым у Портовой мафии был заключён двусторонний контракт: мафиози – лучшее обслуживание, работникам – покровительство и защита. Взаимовыгодно, что ни говори.       Он по справедливости выбивает у Мори-сана неделю передышки, отправляется поправлять своё здоровье и набираться сил, и возвращается с отпуска отдохнувший и довольный – Чиё-чан своё дело знала прекрасно, купленное коллекционное вино смаковалось на ура, а приобретённая шляпа с утра заняла своё законное место на голове. Даже с лезущим на рожон Дазаем он переругивается почти беззлобно и добродушно, едва ли обращает внимание на его дурацкие шутки и попытки задеть уже давно утешенное самолюбие. Чуе вообще кажется, что из состояния дзена его мало что может вывести, настолько он спокоен.       Ровно до тех пор, пока его на ковёр к боссу не вызывают вместе с горе-суицидником, потому что за правым плечом Дазая стоит рыжая девушка, и Накахара готов поставить бутылку дорогого вина на то, что это та самая, которую он неделю назад мельком видел в чужой постели.       Чуя с интересом рассматривает протеже – или все же правую руку? – мумии, кидая на неё незаметные быстрые взгляды. Низкая, почти на голову ниже Дазая и даже немного ниже его самого, с собранными в тугой пухлый пучок рыжими волосами и неплохой выправкой, затянутая в чёрный брючный костюм и такую же чёрную рубашку, с идеально завязанным на шее галстуком, перчатками на узких кистях и начищенными ботинками на ногах, она стоит чуть-чуть позади скумбрии и чувствует себя совершенно спокойно под пронизывающим взглядом недовольного босса – видимо, не в первый раз.       – Кёко-кун, озвучь Двойному чёрному все выкладки, которые ты сделала по нашей проблеме, – урчащим тоном говорит Мори-сан и делает приглашающий жест рукой. Девушка огибает Дазая – тот провожает жадным взглядом ее пятую точку, – встаёт между столом босса и дуэтом, разворачивается на каблуках так, чтобы стоять полубоком к обеим сторонам, и вскидывает взгляд на Чую именно в тот момент, когда он решает посмотреть на неё в очередной раз.       У девушки светлая кожа без единого изъяна, веер пушистых темных ресниц, резкий росчерк бровей, слегка припухлые – несложно догадаться, по чьей вине, – розовые губы, высокие острые скулы и при этом по-знакомому хищные черты лица в обрамлении двух выпущенных огненных прядей. Кобальтово-синие глаза смотрят пристально и цепко, как у Дазая в определенных ситуациях, и Чуе кажется, что ответ совсем-совсем близко, стоит только протянуть руку – мысль назойливо зудит где-то на границе сознания, горчит непрошеными словами на основании языка.       А потом девушка расплывается в ужасно знакомом вежливом оскале, визитной карточкой одного страшно раздражающего Чую человека, и Накахаре кажется, что у него закипают мозги, когда он пытается провести параллель между рыжеволосой красоткой, размеренно и четко зачитывающей свои заметки на планшете, и рыжеволосым придурком, который любит кидаться обломками зданий и делать неверные выводы.       Чуя вообще-то не тупой, но в данный момент тупит по-крупному, потому что его голова не может сопоставить двух совершенно разных личностей, и, пока Накахара решает для себя эту, несомненно, важную загадку, к своему огромному стыду, он пропускает все, что вещает девушка.       Чуя не верит. Чуя не хочет верить.       Поэтому сразу после маленького собрания он перехватывает протеже Дазая, не обращая внимания на его возмущенное «куда это ты поволок Кёко-чан, наглая мини-мафия?», и бесцеремонно утаскивает ее за собой. В голове бьется «не может быть, не может быть, не может быть», и Накахара сам не понимает, почему так сильно... взбудоражен? напуган? растерян?       Рыжая не сопротивляется, хотя с каждым шагом он все сильней и сильней чувствует ее раздражение, и в конце концов она силой выдирает запястье из его хватки и встаёт посреди коридора, упирает руки в бока и зловеще щурится. Чуя оглядывается по сторонам, не находит лишних слушателей и в момент оказывается в опасной близости от девушки, склоняется к ее лицу и шипит угрожающе, почти не контролируя, что говорит:       – Нахрена ты сменил пол, ушлепок? Чтобы Дазаю отсасывать?       Глаза девушки шокировано округляются, аккуратный рот приоткрывается в изумлении, но уже через мгновение на кобальтово-синих радужках вспыхивают яростные искры, а губы искривляются в зверином оскале:       – К твоему сведению, Накахара, девушкой я являюсь по праву рождения, а то, что ты этого не заметил – это твои проблемы, – огрызается рыжая и вскидывает голову как человек гордый и знающий себе цену; Чуя неосознанно скользит взглядом по обрамлённой огненными прядями шее, а после встряхивается и раздраженно поджимает губы.       – И что, все вокруг нормально к этому отнеслись? – скептически интересуется Накахара.       – Все вокруг либо догадались, что я девушка, либо узнали это лично от меня, – в голосе рыжей отчетливо слышится злорадство, и Чуя чувствует, как от подступающего неконтролируемого бешенства вскипает внутри кровь – он ненавидит ощущать себя дураком, а в конкретный момент именно таковым он и является.       – То есть я был единственным, кто ничего не знал? – ярость вспыхивает острой пульсацией в затылке и распространяется вниз к груди, раскалённой стрелой пронзает легкие; Смутная печаль угрожающе рокочет в горле, и Шествие в пасмурный день вторит ему утробным рычанием.       – Какой ты догадливый, дай-ка я тебе похлопаю, – девушка делает несколько издевательских хлопков в ладоши, и оскал ее приобретает ну совсем уж нахальный вид, особенно при условии того, что она совершенно Накахару не боится.       Чуя не верит. Чуя не хочет верить.       Кроваво-красная аура Дара расцвечивает контуры его силуэта и отражается в хищных сапфировых глазах напротив алыми отблесками света, затопляющими радужку и зрачок. Чуе хочется сорвать с мальчишки женский рыжий парик, стереть легкий макияж на его лице об пол в тренировочном зале, вытряхнуть его из бабских шмоток и заставить вспомнить, кто он есть на самом деле.       Дикий-дикий зверь, одним лишь взглядом вцепляющийся в глотки врагам, ненавидящий весь мир вокруг себя за редким исключением и постоянно ждущий подвоха от окружающих его людей, закрытый, мрачный и недоверчивый.       Хаяси Кёко не может быть девушкой. Не может же быть, не может, верно?       – Тихо-тихо, малыши, что вы тут расшумелись? – на невесть откуда появившемся – и весьма вовремя появившемся, надо сказать, – Дазае скрещиваются два далеких от доброжелательных взгляда, и он с ехидной улыбочкой добавляет: – Простите, я вас не слышу, вы слишком низко находитесь, что вы сказали?       Девушка ловко уклоняется от тянущейся к ее локтю загребущей руки, щурит опасно глаза – как будто бы старается продемонстрировать свою самостоятельность, мол, я сама смогу успокоиться, нечего делать это насильно.       – Повторю ещё раз для особо глухих водонапорных вышек: у Накахары все туго с мозгами, – доверительно сообщает скумбрии рыжая, и синяя туманная дымка вокруг неё пропадает, повинуясь воле хозяйки, следом за ней гаснет и алый ореол вокруг Чуи. Чем он хуже в этой ситуации?       – Эй, у меня все нормально с мозгами! – возмущается Чуя.       – Да-да, мы тебе все охотно верим, крошка Чу, – нахально хмыкает чертов Дазай и едва успевает увернуться от мощного удара в живот. – Воу-воу, полегче, агрессивная мини-мафия, мы же не хотим, чтобы все дошло до абсурда, верно?       Накахара не слышит – пелена ярости застилает его глаза, и он продолжает наступать, а напарник – уклоняться в самый последний момент. Где-то со стороны слышится злорадный смешок, когда Чуя-таки достаёт суицидника сильным ударом ногой по бедру, и тот страдальчески охает.       – Кёко-чан, спаси меня! – вопит Дазай и едва не получает в нос.       – А что мне за это будет? – закономерно интересуется та.       – Ну... – на лице мумии появляется странная улыбка, когда он скользит потемневшим взглядом куда-то Чуе за спину, со стороны рыжей слышится протяжное понимающее «о-о-о», и ситуация меняется в корне, потому что девушка в два прыжка оказывается рядом с Дазаем, хватает того за шкирку и выпрыгивает в окно. С десятого этажа.       Чуя, ошарашенный, бросается следом, вцепляется руками в подоконник так, что он идёт трещинами, и наблюдает за тем, как окутанные синей дымкой придурки плавно перелетают по воздуху в сторону главного входа. Мумия безошибочно находит его взглядом, салютует и совершенно по-детски показывает язык. Рыжая даже не оборачивается, сразу направляясь обратно в здание, и моментом спустя Дазай вприпрыжку догоняет ее, протягивает руки к девушке, но тут же получает по этим самым рукам и обиженно отстаёт.       Дурдом, думает Чуя и закатывает глаза.       Коё-онэ-сан прикрывает улыбку рукавом кимоно, когда Накахара ворчливо жалуется ей на охреневших напарника и бывшего... ученицу, а потом словно невзначай интересуется:       – А они встречаются, что ли?       Женщина вскидывает тонкие брови – то ли издевательски, то ли с неприкрытой насмешкой, – и хмыкает:       – Нет, Чуя-кун. С чего такие мысли?       Накахара недовольно морщится собственному промаху и неопределенно крутит в воздухе кистью, дергает уголком рта, а после обреченно признаётся:       – Я видел их вдвоём. В постели, – он меняет выражение лица – поочередно морщит нос, приподнимает брови, хмурится, поджимает губы и неожиданно досадливо щурится.       – Ара-ара, Чуя-кун, ты что, завидуешь? – Коё-онэ-сан лукаво улыбается и блестит глазами в полумраке комнаты, прижмуривается как-то по-странному довольно и издаёт короткий смешок.       – Конечно нет, – сердито фырчит Накахара – как сестрица вообще могла о подобном подумать? – Они ведут себя так, как будто женаты уже десять лет. Я бы не сказал, что это нормально, особенно если брать в расчёт натуру Дазая.       – Что до того, что ты застал их вместе в, полагаю, пикантной ситуации... Ты же сам проходил инициацию, должен был знать, – Коё-онэ-сан поводит узкими плечами, как будто бы сбрасывает с себя какое-то наваждение из прошлого. Конечно же Чуя знает, что такое инициация, поскольку год назад тоже попадал под это определение – разностороннее сексуальное обучение новобранцев, чаще всего красавицами и красавцами из того самого борделя «Алый лотос», заключительная часть становления ученика как самостоятельного мафиози.       – Но я никогда не слышал, чтобы инициацию проводил кто-то из организации, – Накахара перебирает в сильных пальцах полы шляпы и отчего-то испытывает раздражение, вызванное неудобным для него разговором. – Разве это не запрещено?       – Это не запрещено, – тут же отзывается Коё-онэ-сан и берет в руки кружку с ароматным зелёным чаем. – Во-первых, в борделях, как-никак, работают специалисты, которые знают, как доставить наслаждение любому клиенту, даже обладающим самым сложным характером, оттого и процесс инициации становится легче. Во-вторых, проще довериться человеку, с которым ты даже можешь никогда больше не встретиться, чем своему коллеге, с которым ты с определенно большей вероятностью будешь пересекаться из раза в раз, – наставница пожимает плечами. – Именно поэтому все предпочитают проводить инициацию с работниками борделей, нежели со своими... сослуживцами.       – А Хаяси, он... она что, выбрала Дазая? – Чуя удивлённо вскидывает брови – зная рыжую зверюгу, она бы определенно предпочла бы удавиться, нежели лечь под кого-то, подобного суициднику.       – Не думаю, что у неё был выбор, – говорит сестрица Коё, и Накахара замечает, как та буквально на полсекунды сердито поджимает губы. – Дазай-кун – любимчик босса. Благо Мори-сан был достаточно благоразумен, чтобы выдвинуть ему ряд условий.       – Ох, – произносит Чуя, а после добавляет с некоторым сомнением: – Во всяком случае, они оба выглядят, эм, довольными?       Лицо Коё-онэ-сан разглаживается, и она позволяет себе короткий мягкий кивок.       – Пожалуй, – говорит она и заправляет выбившийся из прически алый локон за ухо. – Главное, чтобы Кёко-чан было хорошо.       И не поспоришь ведь. Между рыжей и наставницей отношения гораздо глубже, чем сестринские или дружеские – это похоже на взаимодействие между матерью и дочерью, и то, что Коё-онэ-сан так переживает за Хаяси – это нормально.       Любви самой лучшей женщины Портовой мафии заслуживал дикий-дикий зверь, но никак не рыжая красотка с глазами хищника – Чуя до сих пор не понимает, когда, зачем, почему и каким образом озлобленный на весь мир мальчишка стал уверенной в своих силах девушкой.       А потом все резко теряет значение, когда они сталкиваются с чертовым Коллекционером, потому что ненависть к этому человеку, чья способность убивает одного друга-товарища Накахары за другим, напрочь заглушает-запечатывает-затыкает все прочие чувства, пресмыкающиеся и лебезящие перед ней.       У Хаяси, парящей в воздухе в двух метрах от него, глаза залиты ярко-синим светом, а полумесяц и солнце растекаются по коже причудливой вязью, расцвечивающей щеки, шею и уползающей куда-то за ворот рубашки, и Чуя, ловя ее взгляд, понимает всю степень их синхронизации в данный момент.       Он разъярен до красной пелены перед глазами – впервые на своей памяти он настолько сильно жаждет чьей-то крови, и Смутная печаль вторит ему торжествующим ревом алого марева вокруг его тела, когда Дару дают официальное разрешение на использование Порчи.       Где-то за их спинами – Чуя на периферии сознания чувствует его усмешку затылком, – зловеще ухмыляется Дазай.       Под воздействием телекинеза здание, в котором они находятся, начинает разрушаться. В своих ладонях Накахара формирует смертоносную чёрную дыру.       Кёко получает место Исполнителя сразу же после завершения конфликта «Голова дракона».