Единственный враг

      Чуя чувствует, как обвиваются тонкие, но сильные руки вокруг его шеи, заключая в нежные объятия, а мягкие губы проходятся сухой дорожкой по скуле и безошибочно находят его собственные.       Она действительно умеет дарить ни с чем не сравнимое удовольствие – поцелуй безмерно сладкий, пьянящий, как самое восхитительное игристое вино, и жарко, страстно сплетающиеся между собой языки, ласкающие друг друга, разделяющие один короткий, рваный вздох на двоих, тому самое прямое подтверждение.       Пахнет мёдом – тягучим, янтарно-желтым, терпким, – и луговыми душистыми травами, свежестью прохладного дождливого утра. Чуя упивается этим запахом, упорно слизывает его с чужих губ, нёба, смакует на самом кончике языка и чувствует зарождающееся удовлетворённое урчание где-то в грудной клетке. Он на один-единственный момент отрывается от сладкого, вкусного рта, зачарованно следит за тем, как вьётся-тянется тонкая, прозрачная ниточка слюны, соединяющая их губы, а после вскидывает жадный взгляд на женское лицо.       Чуя просыпается и первым же делом осматривается вокруг. Незнакомки нигде нет – да и откуда ей взяться-то вообще в его собственной квартире? – и тогда он закрывает лицо ладонями и негромко, протяжно стонет. Такие сны посещают его с частотой раз в неделю уже около месяца, и с каждым разом становятся все откровеннее и откровеннее. Накахара уже не знает, хочет ли он поскорее увидеть окончание жарких прелюдий или же навсегда избавиться от ночей, которые после обеспечивают ему общую неоднозначность состояния морального и физического.       Вообще, больше, чем дурацкие сны, его раздражает Кёко, его персональная заноза в заднице – кажется, после того, как она объявила себя девушкой, Хаяси стала ещё более невыносимой. У неё слишком насмешливый и звериный оскал, слишком цепкий и холодный прищур кобальтово-синих глаз, слишком вьющиеся огненно-рыжие волосы, слишком наглухо затянутое в брючный костюм тело, слишком... слишком много «слишком».       Девушка, теперь возглавляющая один из отрядов Портовой мафии, являющаяся одним из пятерки легендарных Исполнителей, его, откровенно говоря, бесит. Бесит хотя бы тем, что магнитом притягивает к себе взгляд, плотно сажает на крючок грудного, низкого голоса, на кой-то черт занимает беспросветно и бесповоротно все мысли – какого дьявола Чуя вообще должен думать о мальчишке, которого он ради интереса приволок за шкирняк в Портовую мафию, и который потом оказался проклятой девчонкой, скрывающей свой настоящий пол?       Они оба низкорослые, рыжеволосые, голубоглазые, легко выводимые из себя и со схожими по своей сути способностями – Дазай ржет и спрашивает, зачем Чуя изменил пол своему клону, за что неизменно оказывается послан нахуй в два раздражённых голоса. Обоих Исполнителей безумно бесит, что сходств у них оказывается значительно больше, чем различий.       Тем не менее, несмотря на то, что суицидник постоянно нещадно стебет что Накахару, что Хаяси, к девушке он относится... несколько нестандартно, ведёт себя так, как Чуя никогда раньше не видел. Не сказать, что он относится к Кёко, как к хрустальной вазе, которой только невесомо коснись – и она разобьётся, разлетится на мельчайшие осколки и больше никогда не соберётся вновь. Не-ет, если рыжая Исполнительница и является вазой, то только из самого прочного и грубого камня, которой что падай, что не падай – ее ничего уже не сломит. Разбитая когда-то ваза, но собравшая себя криво и косо заново, оставшаяся надломленной, с огромной трещиной, которую залили безумной привязанностью к той, что подарила ей любовь и заботу, которой Хаяси никогда не знала – и она снова стала целой. Крепкой. Монолитной.       А то, как ведёт себя с ней чертов Дазай, похоже на то, что он грамотно шлифует ее, превращает в настоящее произведение искусства, полирует, словно готовится выставить эту прекрасную в своей нестандартности вазу в галерее или музее. Он не милуется с ней, не жалеет, не бережёт как зеницу ока – наоборот, постоянно ставит девушку в неоднозначные ситуации, все время практикуется на ней в остроумии, приходя в настоящий восторг после получения не менее колкого ответа, и зачастую подставляет ее и делает виноватой без причины (с каждым разом у него получается все реже и реже, хотя изобретательности ему не занимать). Своеобразно, но – закаляет характер. Учит быть уверенной. Создаёт заново. Перекраивает под жестокий и жёсткий мир, в который она попала. Даёт шанс выжить. Стать сильнее.       Забота чертового Дазая очень странная, с этим Накахара не может и даже не хочет поспорить – и вместе с этим, пока никто не видит, напарник смотрит на Кёко, как на восьмое чудо света, что-то невиданное им никогда раньше, неописуемо-прекрасное, неземное, заключённое по непонятной причине в смертном человеческом теле. Рыжая Исполнительница все ещё ершится, не желая быть объектом чьего-то воздыхания, и вместе с этим Чуя прекрасно понимает, что попытки сопротивления девушки, если так можно сказать, обречены на провал. Из цепких рук Дазая ещё никто не уходил, пока сам Дазай не получал желаемое, и даже несмотря на острый гибкий ум, Хаяси ещё по-прежнему проигрывала по многим параметрам настоящему гению стратегии и тактики.       Как и сейчас.       Наверное, она ещё сама не осознаёт своих чувств, когда начинает краем глаза ответно наблюдать за суицидником, искать его взглядом, старается оказаться как можно ближе, ищет возможность перекинуться словом, прикоснуться. Глаза Дазая горят мрачным огнём ликования, когда он в первый раз осторожно, но уверенно переплетает их пальцы.       Накахаре очень сильно хочется эти самые пальцы сломать и перетереть в пыль, потому что неприятные ощущения беспощадно скребут грудную клетку изнутри острыми когтями, жгут калёным железом легкие и определенно жаждут чужой крови. Смутная печаль угрожающе рокочет в горле – ей не нравится угнетенное настроение своего носителя.       Чуя вгрызается зубами в местечко, где изящная светлая шея переходит в покатое плечо – так, чтобы всем были видны его метки, чтобы все знали, кому принадлежит эта девушка, чтобы никто больше не имел права на неё претендовать. Она глухо шипит и больно дергает его за волосы, и Накахара скорее чувствует, чем видит, как она укоризненно качает головой – по каждому своему укусу он влажно и мягко проходится языком, слизывая выступившие солоноватые капли крови. Незнакомка глухо смеётся, нежно проходится острыми коготками по линии челюсти, подбородку, выступающему кадыку и спускается ниже, проводит пальцами по груди и нахально проскальзывает под ткань рубашки, оглаживает каменный напряженный пресс.       Чуя шумно выдыхает и ворчит, с легкостью перекидывает девушку к себе на колени и обхватывает ее талию руками – не вырваться, не рыпнуться в капкане объятий, но девушке, кажется, и не надо. Она шаловливо ведёт круглым плечом и чуть отклоняется назад, игриво проезжается тазом по паху Накахары, и тот в отместку небольно щипает ее за упругую ягодицу. Незнакомка сердито фыркает, но щурится довольно, отбрасывает пушистые волосы за спину и с усилием проходится узкими ладонями по своим бёдрам, плоскому животу так, что мятая рубашка задирается до груди, на мгновение обнажая иссиня-чёрное кружево бюстгальтера, и тут же опадает вниз – ловкие пальчики перебирают пуговицу за пуговицей, обнажая матовую кожу ключиц и груди. Девушка ловит жадный, тяжелый взгляд Чуи и усмехается, а после прогибается в спине и откидывается назад, на ткань простыней, вызывающе ведет тазом и в одно движение распахивает полы рубашки до конца.       Накахара глухо рычит и в одно молниеносное движение оказывается нависающим над девушкой, опирающимся на локти по обе стороны от ее головы. Незнакомка выглядит ни капли не удивленной, и тогда он опаляет горячим дыханием ее скулы, а после – иступлено припадает к ложбинке между грудями, упиваясь запахом полевых трав и мёда и срывая с пухлых губ первый судорожный вздох.       Чуя просыпается в поту, тяжело дышащий и с ощущением неприятной тесноты в пижамных штанах. Он не удивится, если стонал во сне, он уже ничему не...       – Крошка Чу, тебе наконец-то начали сниться взрослые сны? – в лохматую голову чрезвычайно ехидного Дазая, без спросу сунувшегося в его комнату из коридора и невесть как узнавшего о его пробуждении, прицельно летит тяжёлая статуэтка с тумбочки, стоящей около кровати.       Чуя хватается за волосы и с силой тянет пряди в разные стороны.       Незнакомка с ее светлой кожей, покатыми плечами, высокой грудью и восхитительным запахом без спроса залезает в вены и отравляет кровь своим присутствием, и Чуя совсем-совсем не хочет, чтобы она добралась до его сердца и угнездилась уже там.       У Кёко пышный хвост огненно-рыжих волос, пронзительный взгляд ярко-синих глаз, насмешливый оскал на пухлых алых губах и разрушительность на миссиях, сравнимая только с Чуей. У Кёко тонкие, но очень сильные пальцы, хорошо поставленная рукопашка и извечное желание набить – не по-женски расцарапать, за что ей огромнейший респект, – ему морду, которое почему-то никак не может сбыться.       Они постоянно находятся на ножах друг с другом и никогда не ходят на совместные миссии, поскольку вреда в таком случае оказывается больше, чем пользы. Два сильнейших эспера Портовой мафии, на дух друг друга не переносящие – это куда больше, чем просто катастрофа.       В реальности же Кёко приобретает все большее и большее влияние в организации – доходит до того, что она всеми правдами и неправдами отвоевывает Акутагаву с помощью Мори-сана, уводит того прямо у Дазая из-под носа. Не сказать, что напарник против – эта тупая рыбина, пожалуй, если вцепится челюстями во что-то, то вряд ли в дальнейшем отпустит, – а потому и без каких-либо проблем уступает бывшего ученика под личную ответственность рыжей.       Сраные брачные игры, блять. Это из той оперы, где самец преподносит самке самую лучшую добычу, да? Выглядит очень похоже, даже несмотря на то, что вид «добыча» имеет крайне болезненный – правда, мрачный прищур Дазая, наблюдающего за тем, с какой охотой Хаяси взаимодействует со своим другом-подчиненным, вызывает у Чуи одно лишь злорадство. Его напарник проиграл всухую эту партию и даже сам не понял этого – перехитрил самого себя и собственноручно отдал в ухоженные руки Кёко один из рычагов управления ею самой.       На лице скумбрии нет досады, одно лишь слепое восхищение беспросветной наглостью рыжей Исполнительницы.       Чуя делает вид, что его выворачивает наизнанку, каждый раз, когда у чертового Дазая становится раздражающе мечтательное выражение его дебильного лица – тот даже о своём идеальном суициде задумывается гораздо меньше, чем обычно, и это немного напрягает, если честно, – и зачастую морально огребает за это. Все же мумия по-прежнему остаётся очень сильным в искусстве стеба противников, как бы ни было Накахаре неприятно это признавать.       С Рюноске – который, кажется, не понял всей подоплеки его перемещения из подчинения Дазая под надежное крыло Кёко, – и Гин, тоже перекинутым под чуткое руководство рыжей, Хаяси и вовсе себя ведёт, как невыносимая милашка, столько дружелюбия по отношению к кому-то другому со стороны Исполнительницы нужно ещё поискать. Кажется, Акутагавы вообще являются единственными друзьями девушки, или же Чуя просто не видит каких-то иных товарищеских связей Кёко с ещё кем бы то ни было. Не вечно же ему ее контролировать, верно?..       Спарринги она очень часто устраивает и с Гин, и с Рюноске с преогромнейшим удовольствием, несмотря на подавляющую разницу в силе – Кёко просто нравится сам факт, что она имеет законное право проводить время со своими друзьями, пусть даже столь специфичным образом. Зачастую она – как и ее подчиненные, без дела не сидящие, – оказывается по уши завалена делами и не имеет времени, чтобы хотя бы даже высунуть нос за пределы своего кабинета, но когда Хаяси находит момент, чтобы выбраться в Йокогаму, она всегда вытаскивает с собой обоих Акутагав.       В некотором роде Чуе завидно – вести себя с кем-то настолько раскрепощено и свободно он не мог себе позволить, и тот факт, что рыжая Исполнительница имеет все возможности подобным образом развлекаться, его изрядно коробит.       Все равны, разве нет? Так почему же Накахара окапывается в горах отчетов, а Хаяси гуляет по ночному городу и в ус не дует?       С Коё-онэ-сан Хаяси ведёт себя предельно ласково, как будто бы приспускает маску независимой стервы, которая, казалось бы, уже давным-давно должна была приклеиться к ее лицу, и ведёт себя, как понимающая старшая дочь, безмерно благодарная своей матери. Старшая – потому что наставница приводит в мафию ещё одного несчастного ребёнка, пока лишь наполовину обращённого во мрак, и даёт негласное задание окутать найденыша покровом из тьмы окончательно.       Изуми Кёка, серьезная малышка с сильной атакующей способностью «Снежный демон», первое время глядит сквозь людей пустым, неживым взглядом – ей явно претит мысль о том, чем она занимается, и телефон с забавным зайчиком, на который она иногда косится одновременно с любовью и ненавистью, лишь только показывает всю ироничность ситуации. Кёко, как заботливая старшая сестра, берет на себя ту ответственность, которую не может взять Коё-онэ-сан, имеющая другую предназначенную ей роль.       Хаяси, воспитанной улицами в самых суровейших условиях, никогда не понять тепличного ребёнка, росшего с матерью и отцом, но она старается заменить собой заботливую сестренку, завладеть половиной внимания Кёки – потому что вторая половина неоспоримо принадлежит Коё-онэ-сан, – заполонить собой мысли и эмоции девочки и привязать ее к себе так крепко, как оказалась привязана к Портовой Мафии сама рыжая.       Постепенно становится заметно, что Кёка... как будто бы расслабляется, отпускает ту тугую пружину в груди, которая делала ее куклой в человеческом обличии все это время. В глазах у неё по-прежнему стоит бесконечная боль и ненависть к собственной способности, к тому, что ее вынуждают делать. Все же малышка – простая гражданская, которую заставили работать на благо Портовой мафии, и ей претит убивать людей. Изуми играет роль послушной девочки в руках Наставницы, но с Хаяси превращается в ребенка с едва заметным проблеском жизни на лице.       Кёка начинает доверять своей названной старшей сестре, у которой руки в крови не по локоть – по плечо.       Во взгляде обеих Исполнительниц сквозит нешуточная боль – никто из них не хочет окунать снежную малышку в ту грязь, в которой по уши испачканы они обе, но выбора у них, как это заведено в их организации, не остаётся.       У незнакомки упругая, аккуратная грудь с твёрдыми пуговками сосков, идеально ложащаяся в его ладони, и, пока Чуя облизывает, покусывает, поглаживает тонкую нежную кожу, девушка зарывается в рыжую шевелюру всей пятерней, прижимает его голову к себе и тихо, прерывисто стонет. Свободная вторая рука скользит по крепкой спине неровно, иногда сбиваясь с ритма, и оглаживает каждую мышцу, каждую кость с таким исступлением, как будто бы делает это в последний раз.       Незнакомка крупно вздрагивает всем телом, притягивает лицо Чуи к себе и целует его – нетерпеливо, так, как целовал совсем недавно ее он сам, – закидывает ноги ему на бедра, проделывает телом гибкую волну и вплотную притирается промежностью к его паху.       Накахара рычит утробно, до крови прикусывает припухшую от долгих поцелуев губы и тут же зализывает место ранения, на основании нёба пытаясь найти пряную ноту мёда в горечи меди. Желанный запах, который он с упоением собирает языком, ведет его ниже, от подбородка к шее, к ямке ключиц и ложбинке между грудей, к впадинке пупка и выпирающим тазовым косточкам, кромке искусного кружева. Чуя сдвигает влажную ткань в сторону и бесстыже припадает ртом к самому сокровенному.       Девушка выгибается на простынях дугой и захлёбывается криком.       Чуя просыпается под аккомпанемент оглушительного грохота кровати, сломанной под воздействием гравитации, а после проводит около часа под ледяным душем, с силой упираясь лбом во влажный кафель, слушая глухое рокотание способности, перемежающееся с собственным низким рычанием и хриплым дыханием, и с остервенением, со злостью надрачивает себе в попытках если не сбросить, то ослабить напряжение, преследующее его уже которую неделю – до темных пятен перед глазами, до спазма мышц на рабочей руке.       Уже ночью, после окончания патруля он бесцеремонно врывается к милашке Чиё, для себя решая, что как следует извинится потом, развязывает оби, не слушая причитания молодой женщины, разводит в стороны длинные ноги, тянется к тонкой изящной шее, едва ли касается губами кожи... и в ужасе отстраняется, морщась.       Это не то. Не то, черт его подери.       Он сползает с татами, галантно целует руку недоумевающей работнице борделя, обещает позже отправить самый дорогой парфюм и самый вкусный шоколад, которые найдёт, и, не прощаясь, выпрыгивает из окна, а после приземляется на соседнюю крышу и бежит-бежит-бежит, пока стучащее в ушах «твою мать-твою мать-твою мать» не окажется заглушенным грохотанием собственного пульса.       Уже позже он суётся и к Мадоке, и к Рури, и к Юкине, и к Саюри, и от каждой из них уходит ни с чем, разочарованный, злой и недовольный. Тело ли, душа ли требуют чего-то – или кого-то, – другого, и это мешает работать и жить в принципе. Фантомный запах мёда и полевых трав забивается в ноздри и вкручивается в подкорку головного мозга, и Чуя, как последний придурок со спермотоксикозом, может думать только о соблазнительной ложбинке между грудями, покатых белоснежных плечах, выпирающих тазовых косточках и миленькой впадинке пупка.       Он как в жопу ужаленный мечется по борделям под укоризненные взгляды Коё-онэ-сан и недовольные улыбки босса, громкие насмешки Дазая и колкие шуточки Кёко, недоуменные и обиженные взгляды подчиненных, на которых он срывает свою злость. Накахаре вообще-то действительно не до шуток, да только кто бы его ещё понимал? Он же Исполнитель – значит должен соответствовать своему званию.       Вишенка на торте – Хаяси в кои-то веки – и крайне не вовремя, – в ультимативной форме требует тренировочный спарринг, как в старые добрые времена, когда он валял ее по залу без стыда и совести. Рыжая явно хочет отыграться на нем за своё позорное прошлое, и Чуя сдуру соглашается – голова его забита вообще не тем, и возможностей осознать то, что для начала следует подумать, чем это чревато, не остается.       Естественно, где-то рядом крутится Дазай – уж кто бы сомневался, – и выкрикивает какие-то кричалки-насмешки-шутейки, но Накахара даже не думает отвечать – он максимально сосредоточен, и едва ли на предстоящем поединке, потому что своих проблем у него выше крыши.       И зря. Потому что крепкий кулак рыжей – ну кто бы мог подумать, ах, как символично, – влетает четко и точно Чуе прямо в челюсть. Скумбрия на заднем плане демонстративно-восторженно что-то вопит и хлопает в ладоши, а у Накахары аж в мозгах проясняется. Весь этот туман, наводнявший его разум последнюю неделю, сдувает одним единым порывом ветра, и первое, что он видит по-настоящему четко за последнее время, это бритвенно-острый взгляд нечеловечески синих глаз, препарирующих его живьём.       – Ну уж нет, – рычит Чуя, приземляется на обе ноги и тут же принимает на блок удар, который Кёко моментально проводит следом. Сильна, думает Накахара одновременно с тем, как на лице девушки появляется хищный оскал, так знакомый ему по их совместному прошлому, но теперь зверь выглядит азартным, а не загнанным в угол. Чуя чувствует, как непроизвольно его губы расплываются в ответной гримасе, и спустя мгновение атакует. В этот раз – первым.       Они кружат по тренировочному залу, как две большие хищные птицы, постоянно проверяя друг друга на прочность, разведывая обстановку – это в фильмах герои бьются, оставляя своим противникам сотни ранений и получая в ответ столько же. На деле же главное – провести один-единственный удар, который свалит врага с ног или же заставит его сдаться.       Вся фигура Хаяси выглядит напряжённо, но в целом безобидно; Чуя не обманывается этим впечатлением. Прекрасно зная, каких людей ей посчастливилось заиметь в наставниках в свою бытность ещё одичавшим от уличной жизни сопляком, он и не думает считать ее всего лишь избалованной любовницей Дазая, которой приспичило вызвать другого Исполнителя на тренировочную дуэль – это было бы серьезным упущением с его стороны. Недооценить человека, который обладает возможностью разрушить целое здание одной лишь силой мысли – последняя глупость, которую он сможет вообще сделать в своей жизни.       Кёко получила место Исполнителя отнюдь не за красивые глаза, и то, что он не видел ее в деле уже некоторое время – не повод сомневаться в её возможностях. Рыжая бьет четко и быстро, ставит крепкие блоки, двигается легко-легко, и Чуе кажется, что именно в такие моменты в ней проступает тот хищный, смертельно опасный зверь, готовый чуть что откусить недругу голову и даже не подавиться – та сущность, которая делила с ней тело ещё до спонтанного преображения в рыжую стерву, та, что таится за личиной привлекательной девушки с глазами-болотными огоньками. Истинная сущность. Настоящая.       Такая Кёко Накахаре нравится куда как больше, поэтому он, непозволительно заворожённый чужой грацией и силой, перекатывающейся под кожей тугими мышцами, позволяет себе – по крайней мере, Чуя старается так думать, – пропустить тот самый один-единственный сбивающий с ног удар и оказаться с заломленной рукой на полу.       Чуя уверен – оскал девушки полыхает раздражающим превосходством, и когда он пытается дернуться, чтобы освободиться, хватка рыжей становится лишь сильнее. Вообще-то в конкретно взятый момент Накахара видит как минимум три возможности изменить ситуацию в свою пользу, и он уже готовится реализовать одну из них, ищет нужный момент, но вдруг глубоко втягивает носом воздух – и пропадает.       – Это что за твинцест, эй? Слишком большая концентрация рыжих и голубоглазых коротышек на один квадратный метр, я не оценил, не оценил, – фальшиво возмущается Дазай откуда-то со стороны входа, но в голосе его проскальзывает опасная нотка.       – Завали, Эйфелева башня, – беззлобно огрызается Кёко прямо над ухом Чуи и склоняется ближе, спрашивает искушающе и вкрадчиво: – Ну что, сдаёшься?       У Накахары даже вдох встаёт поперёк горла, и он не то что двигаться не может – говорить. Ощущение незаметно подкравшегося пиздеца накрывает его с головой, и причина его ступора – не соблазнительный жар чужого тела, не унизительные возгласы Дазая, не собственное поражение.       Чую с головы до пят окутывает знакомым запахом тягучего лугового мёда, обдает терпкой пряностью полевых трав и свежестью прохладного дождливого утра.       Нет.       Не-е-ет.       Нет-нет-нет.       Быть того не может.       Накахара жадно втягивает носом воздух, делает глубокий вдох, надеясь, что ему померещилось, приглючилось – все, что угодно, только не это.       Ничего не изменяется.       – Сдаюсь, – глухо шипит он и стряхивает с себя девушку, как пушинку, признает своё поражение. Чуя рывком поднимается на ноги, отходит на пару шагов в сторону и смотрит на Кёко диким, бешеным взглядом – рыжая не отшатывается, лишь непонимающе и без торжества в глазах щурится, пытаясь найти на лице Накахары ответ. Она не удовлетворена исходом спарринга, потому что знает, что он может больше, и не может найти причину, по которой Чуя сдался.       Чуе, откровенно говоря, плевать.       Он отворачивается первым, потому что медовый запах забивается в ноздри и мешает думать, проникает под кожу и распускается в венах янтарным цветком. Накахара сжимает кулаки, едва ли сдерживая бушующую внутри ярость, и слушает яростный вой Смутной печали, клокочущей в груди и перекрывающей звучание чужих слов. Чуя вскидывает голову и тупо смотрит на тонкие шевелящиеся губы, щурится и равнодушно цедит сквозь зубы, пока еще может соображать:       – Мне нужно идти, – он не слушает, что встревоженно говорит ему Кёко, что насмешливо-зло кидает ему вслед Дазай, потому что в ушах его невыносимо громким набатом бьется пульс, заглушая все остальные мысли. Чуя стрелой вылетает из тренировочного зала.       Запах шлейфом тянется за ним, играючи окутывает его облаком, проследует по пятам.       У Накахары перед глазами в красках прорисовывается виденная один-единственный раз картина: гладкая кожа бедра, изящная стопа с маленькими пальцами, зарывшимися в ворс ковра, круглая коленка, покатое плечо, выделяющаяся розовая бусина соска на молочной коже груди, огненно-рыжие пряди волос, обрамляющие шею... и глаза. Только сейчас он вспоминает, что видел глаза, которые вспыхнули потусторонним синим огнём, когда их взгляды на долю секунды пересеклись.       Господи, нет. Нет-нет-нет-нет-нет.       Чуе не верит. Чуя не хочет верить, что зверюга Хаяси, которого он притащил в Портовую мафию за шкирку, которого выдрессировал совместными усилиями с Дазаем и Коё-онэ-сан, которого он сделал своим соперником, который в итоге оказался девушкой, не уступающей ему по силе – это и есть женщина, к которой его влечёт.       Быть того не может.       Не может.       Встревоженный разум бунтует против своего владельца, не хочет смиряться с его потаёнными неправильными желаниями – Накахара прикладывает все возможные и невозможные усилия ради того, чтобы не активировать Порчу просто из-за абсолютной эмоциональной нестабильности.       У Мадоки слабеют руки, и она ничком падает лицом в подушку, поскуливает рвано. У неё узкая худая спина и россыпь веснушек на плечах, короткие розовые волосы и печать неги на лице.       Саюри жмурится с усилием, прижимает руки к лицу и закусывает нижнюю губу, дышит часто-часто. У неё полная мягкая грудь, длинные светлые пряди и абсолютное сильнейшее смущение во всей позе.       Рури замирает на короткое мгновение, дергается несколько раз и оседает на простыни – у неё ошалевшие от оргазма карие глаза, каштановый шухер на голове и приоткрытый в попытке набрать как можно больше воздуха в грудь рот.       Юкина обхватывает плечи Чуи крепче, прижимается всем телом и громко, протяжное стонет, запрокидывая вихрастую голову назад. У неё широкие роскошные бёдра, плоский живот и раскосые иссиня-чёрные глаза, подернутые поволокой.       Чиё тихо ахает, тянет длинное «о-ох» и стекает к Чуе на грудь, мелко подрагивая. У неё выразительный томный взгляд из-под пушистых ресниц, прикушенная острым клычком пухлая губа и восхитительный водопад белоснежных волос.       Девушка-из-сна в кульминационный момент резко переворачивает Чую и саму себя и оказывается сверху, доминируя, властвуя, подчиняя – скидывает его ладони со своей талии и крепко фиксирует их за его головой, припадает упругой грудью к его грудной клетке, скользит всем телом немного выше и целует – настойчиво, жадно, жарко. Накахара вскидывает свои бёдра вверх – незнакомка прикусывает его губу до крови, отпускает запястья Чуи и тут же сплетается с ним пальцами, и он ощущает, как судорожно она сжимается вокруг него.       Чуя вскидывает на неё взгляд – и видит ее как будто бы впервые.       У девушки-из-сна светлая кожа без единого изъяна, веер пушистых темных ресниц, резкий росчерк бровей, припухлые покрасневшие губы, высокие зарумянившиеся скулы и острые, хищные черты лица и роскошная волна огненно-рыжих волос, изящно обрамляющих шею, плечи, лоб и щеки.       Она открывает затуманенные страстью глаза, горящие ярко-синим пламенем из потустороннего мира, и смотрит прямо на Чую, грациозно склоняет голову вбок, позволяя шелковому пламени стечь по круглым плечам, не обжигая нежную кожу.       – Кёко... – слышит он собственный хриплый шёпот       и просыпается.       В приступе бессильного бешенства Чуя разносит свой кабинет и прилежащий к нему кусок коридора, пугает проходящего мимо Акутагаву и весь остаток дня издевается над своими подопечными, едва ли слушая голос разума, говорящий о том, что они не виноваты.       Хаяси он разумно избегает, потому что, по ощущениям, захочет ее убить за то, что влезла глубоко в мысли, привязала к себе, заставила желать так, как желают любимую женщину; рыжая Исполнительница же, конечно, не поскупится на силу и с радостью попытается убить его в ответ – в итоге они разнесут половину Йокогамы и вдвоём сполна огребут от Мори-сана и властей, до сих пор не разрешивших им законную деятельность как эсперской организации. На понимание этого ему, слава богам, хватает мозгов.       Выкинуть из головы чужой образ не получается, ситуация становится только лишь хуже. Кёко ему больше не снится, как будто бы в насмешку над его, Чуей, разумом – мол, ты узнал меня, да, тормоз-Накахара, теперь я могу прекратить являться к тебе по ночам, потому что до тебя наконец доперло. Едва ли отсутствие рыжей Исполнительницы во снах его спасает – разнузданное сознание подкидывает ему картинки, одна другой краше, и смотреть на, находиться рядом, дышать одним воздухом с проклятущей Хаяси становится и вовсе невыносимо.       Накахара Чуя определено ненавидит Хаяси Кёко, потому что ее присутствие отравляет ему жизнь запахом полевого меда, потусторонним огнём ярко-синих глаз и звериным оскалом на губах.       Он огрызается на девушку так, как не позволял себе обращаться с леди никогда раньше, постоянно доводит каждую их встречу до самого края и, кажется, ходит по тонкому льду – только недавно утихнувшая во взгляде рыжей Исполнительницы агрессивная враждебность вспыхивает в бездонном море лазуритовых радужек с новой, страшной силой, но ему как-то совершенно плевать на это.       Оттолкнуть от себя подальше ту, что ему не принадлежала, не принадлежит и не будет принадлежать, причинить как можно больше боли, заставить возненавидеть себя и не приближаться даже не шаг – отличная тактика, правда?       Постоянное нездоровое возбуждение вредит здоровью, и Чуя сбрасывает его, как может – но все не то, не так, потому что его тянет пропустить сквозь пальцы пламенеющий шёлк волос, коснуться тонких запястий, припасть губами к местечку, где шея переходит в плечи, и где кожа пахнет восхитительно сильно.       Да только Дазай больно, до тихого шипения оттягивает огненные кудри, по-собственнически сжимает до синяков изящные предплечья и оставляет около ключицы огромный синюшный засос в кровавом узоре зубов. Кёко с трудом шевелит правой рукой ещё пару дней и отвешивает скумбрии профилактического пендаля. В глазах ее – ни капли бешенства, ни капли ярости, лишь какой-то усталый вызов, мол, ну, чем ты меня ещё удивишь в этот раз, Эйфелева башня?       Болезненное желание постепенно сходит на нет, все настроение, стремление контактировать что с Хаяси, что с мумией, да и со всем остальным миром отпадает напрочь. Магическим образом Чуя перепрыгивает через стадию торга – да только и торговаться-то, собственно, значит признаться в собственной слабости и зависимости от рыжей стервы. Гордость встревоженно поднимает голову – ещё пресмыкаться перед кем-то Накахаре не хватало.       Чуя пьёт, раскатывает противников гравитацией по земле ровным слоем и не общается совсем ни с кем. Ему претит видеть бинты, строгий галстук на тонкой шее, длинный чёрный плащ, медицинскую повязку на лице, красный шарф, персиковое кимоно, монокль у глаза – Чуе тошно от всего мира, но приказы босса он выполняет с четкостью и беспрекословно, правда, без того огонька, который горел в нем до этого все время.       Накахара не знает уже, чего хочет от этого мира и этой жизни и, кажется, смиряется с болезненным чувством, разрывающим грудь на части.       А на миссии, где у него, погребённого под грузом обязательств, израненного, отравленного царапнувшей кожу ядовитой иглой, преодолевающего усталую тяжесть, наполняющую тело, не остаётся сил и желания, чтобы сражаться дальше, перед ним неожиданно всплывает встревоженное лицо с донельзя знакомыми острыми чертами – единственное четкое изображение, что могут видеть его глаза. Чуя внезапно кристально четко осознаёт мысль, мучившую его все это время, заходится булькающим смехом и тут же получает несильную пощечину, болезненными импульсами расходящуюся от места удара по всему организму.       Невыносимый запах мёда беспощадно продирается сквозь сгустки крови в горле дальше, в легкие, на последнем издыхании способные насыщать организм кислородом, и Накахара чувствует с каким-то мазохистским удовольствием, как практически моментально его накрывает волной облегчения.       – Знаешь что? – рычит Хаяси, максимально осторожно закидывая его руку на своё плечо, окутывая привычной аурой Шествия в пасмурный день и параллельно сканируя всю обстановку вокруг. – Я, блять, ненавижу тебя, Чуя.       У рыжей глаза горят двумя синими фонарями, и расползается по скулам, шее и ниже причудливый лазуритовый узор, уродующий светлую кожу – у Чуи взгляд мутный, невидящий, и вся эта хищная красота даже вблизи превращается в одно непонятное размытое пятно, и единственное, что он слышит в пелене полубеспамятства, это звук чужого голоса и спокойное биение чужого сердца.       – А я наоборот, – неразборчиво, почти пьяно отзывается Накахара, получает в ответ привычное закатывание глаз и беззлобное и слегка нервное «придурок» и тихо, невесело хмыкает себе под нос, а после обмякает в изящных, но сильных руках аккомпанемент звучных ругательств.       На правду не обижаются, зверюга, бьется в его ушах набатом перед тем, как его накрывает пеленой мрака.