Ошибки Лета

Утром — злой и сонный — я притащился на работу к девяти. Подчиненные, увидев меня, дружно попадали с мест: — Стас?! Нет, блядь, зубная фея! Раздаю подарки пиздюлями и могу помочь с выпадением зубов. Когда не высплюсь — я фея мстительная и недобрая, зато пиздец какая щедрая. Яна помчалась к автомату за кофе, Горыч прикрутил музон в динамиках до минимума, а Светка распечатала слоган: «Не будите босса — будете целее!» и пришпилила на видное место у входа. Я завел компы, запустил кучу программ, имитируя усиленную деятельность, перевел свое «качающееся» кресло в наполовину горизонтальное положение, устроился с комфортом и закрыл глаза. Хорошо, что ноги не успел на стол закинуть. Открылась дверь и вошел — вот, блядь, какая неожиданность! — технический директор собственной невъебенно мудачной персоной. — Станислав Олегович, потрудитесь сообщить, по какому проекту мы только что оплатили типографские услуги. И почему у меня нет соответствующего тэ-зэ? Я озадаченно на него уставился. Мне что, теперь за каждый чих отчитываться? Хуясе… — Любовный роман. Твердый переплет, обложка полноцвет с матовой ламинацией без тиснения, внутренний блок черно-белый, двести сорок страниц без иллюстраций, бумага офсетная, тираж пятьдесят экземпляров, — сухо ответил я, рассматривая стоящую надо мной фигуру. Васильев был крупнее меня и выше, а в нависшей позиции имел подавляющее преимущество. Но вставать с кресла было лениво. И как-то неправильно — вроде демонстрации подобострастия. — В течение двух часов заказчик утвердит макет, и книга уйдет в печать. Он искривил губы в неприятной усмешке: — Без моей подписи ничто никуда не уйдет. Усвойте эту простую истину, Станислав Олегович. Надеюсь, это наше последнее недопонимание по рабочим вопросам. Я хочу немедленно видеть техзадание и готовый макет книги. Я, скрипнув зубами, сел вместе с креслом ровно, открыл файл с ТЗ и заполнил форму. Протянул руку к принтеру и сунул распечатку Васильеву под нос. Все это время он не сводил с меня непроницаемого взгляда, что чертовски нервировало. — Ссылка на макет у вас в почте, — стараясь говорить спокойно, произнес я. — Это срочный проект, Андрей Геннадьевич, — намекнул я на то, что выебываться в данном случае неуместно. Он, исполненный сарказма, небрежно обронил: — За срочность принято доплачивать, Станислав… Олегович. Пока лично не ознакомлюсь с проектом, я ничего не подпишу. Блядь, какая ему разница — что там в книге?! Сдается, началось то самое тупое доебывание, о котором предупреждала Леся. Через час Васильев вызвал к себе. Кроме него в кабинете находился Сокол, сидевший в кресле с безучастным видом. Сам техдир стоял, опираясь на стол и склонившись над монитором. При моем появлении он поднял взгляд и процедил: — Что. Это. Такое? Я без приглашения упал в кресло рядом с шефом и пожал плечами: — Я же сказал — любовный роман. Вас что-то не устраивает, Андрей Геннадьевич? — Это порнография! — Это эротика. У вас есть какие-то претензии к моей работе? Несоответствие техническому заданию? Неправильно указанный формат? Не та бумага для печати? Что-то еще? Тут Васильев отчетливо рыкнул и выдал: — Это не эротика, Станислав! Это порно гомосексуальной направленности! Вы хотите, чтобы у «Олбукса» были проблемы? В нашей стране за изготовление и распространение порнографических материалов полагается вполне реальная статья! Я смотрел на техдира и не мог понять, что это: непроходимая тупость или талантливая игра? Если Васильев читал текст, он в курсе, что произведение имеет художественную ценность, а значит, не попадает под определение «порнография». Нахуя он строит из себя ярого поборника морали? — На обложке указано: «Не для продажи», — процедил я, подчеркнув очевидное: один из вариантов был как раз на экране перед Васильевым. — Это собственность заказчика, не предназначенная для распространения. Как он распорядится тиражом — его личное дело. Сокол усталым жестом потер глаза и сказал: — Иди, Стас. Мы тут… сами разберемся. Я уперся: — Нет, Владимир Иванович. Мне нужно подписанное тэ-зэ, потому что заказчик только что утвердил макет. Я не уйду отсюда без подписи. — Стас! — повысил голос шеф. И тише добавил: — Прошу тебя. Выйди. Ничего не оставалось, как последовать за дверь. Через двадцать минут в отделе появилась секретарша Сокола Марина и положила передо мной подписанное техзадание. Я поднял глаза — она была раскрасневшейся и сердитой. — У шефа в кабинете пахнет корвалолом, — тихо произнесла она. — Стас, мне это не нравится. Я сцепил зубы и невидяще уставился в монитор. Блядь, кому такое понравится? Вся эта поебень пиздец как напрягала. Тут очень кстати позвонила Леся и предложила встретиться за обедом. Судя по расстроенному голосу, свободные уши требовались теперь ей. Вот и поговорим. Заодно от своих траблов отвлекусь. — Знаешь, это бесит. А еще офигеть как вымораживает. — Леся плюхнула сумку на столик, подумала и смахнула ее на колени. Дернула к себе пепельницу и нервно закурила. — Когда понимаешь, что мужчине от тебя нужно только одно… И это не секс! — она глотнула кофе, поморщилась, засыпала в чашку сахар, трижды опрокинув дозатор. Я терпеливо ждал, хотя очень хотелось высказаться. — …Тогда и доходит, что всё, капец — на пороге старость. — Ты охренела, Санина? — спросил я. — Какая, блядь, старость? Посмотри на себя — ты выглядишь суперски! К тому же ты в охуллион раз интереснее писюх, у которых в мозгах когнитивный вакуум и дикая смесь из романтичных бредней и циничной жажды жить красиво на халяву! Леся дернулась и подозрительно осведомилась: — Это ты об Илоне, что ли? — Илона — малолетка, которой до писюхи еще расти, — ответил я. Подумал и уточнил: — Хотя растет она как раз в нужном направлении. Но ты с темы не съезжай! Рассказывай, что это за козел, которому от тебя нужно только одно — и это не секс? — Тут до меня дошло: — А-а-а… То есть, ему нужна была твоя профессиональная помощь? И на свиданку он тебя пригласил только поэтому? Вот скотина! — с чувством выдал я, оскорбившись за Санину до глубины души. Она запустила пятерню в волосы и удрученно заметила: — Самое обидное, что он чертовски хорош. Прямо воплощенная женская мечта: сильный, состоявшийся, уверенный в себе мужик… Я хмыкнул: — Спорим, не только женская? Леся насмешливо фыркнула: — Поверь, он точно не в твоем вкусе. Такого хрен нагнешь, а сам ты под него не ляжешь. — Ну, трезвый — да. — К тому же… — она запнулась. — Не в моих привычках обсуждать пациентов, но поскольку он им так и не стал… У него проблемы с братом — как раз по этой части. — Ага, — глубокомысленно выдал я. — То есть брат гей, а этот состоявшийся уверенный мужик пытается его вылечить? Вот мудила! Леся вздохнула и пододвинула к себе салат. — И самое мерзкое, как всегда, в том, — сказала она спустя минуту, — что подобные вещи делаются исключительно из большой любви. Особенно родительской. Я поднял брови: — Ты сказала, что они братья. — Он вырастил младшего, у них почти пятнадцать лет разницы. И знаешь, я, послушав его, в очередной раз убедилась в правильности решения не иметь детей. Иначе… тоже бы покалечила. В том числе любовью. Я пожал плечами: — Меня ты не покалечила. Леся невесело усмехнулась: — Вряд ли тебя можно было покалечить больше, чем уже было. И не к любви там претензии. Но речь не о том. В общем, история выглядела так. Этот состоявшийся и уверенный Дмитрий Александрович связался с Саниной и напросился на психотерапию, но запрос озвучивать отказался и попросил о предварительной консультации. Где выяснилось, что в помощи на самом деле нуждается его брат, которому без малого тридцать, а желания завести семью и родить наследника не наблюдается, при этом братец одинаково охотно спит как с мужчинами, так и с женщинами. Дмитрий Александрович решительно уверовал, что все зло — от однополых связей, и понял, что обязан исполнить свой долг и вылечить любимого брата от гейских наклонностей. Леся, выслушав этот бред, твердо заявила, что не консультирует и не проводит терапию третьих лиц, а если брату понадобится психологическая помощь — пусть сам с ней свяжется. Дмитрий Александрович попробовал настаивать, но быстро понял, что давить бесполезно, попытался свести все к шутке и начал подкатывать к Лесе. Пригласил на свидание. А там снова завел разговор о брате. Санина плюнула и ушла. Но утром он опять позвонил — извинялся, бил себя в грудь со словами, что был не прав, осознал и исправился. Предложил встретиться. А на встречу приперся с братом. Я покачал головой — уровень долбоебизма у мужика явно зашкаливал. — В жизни не поверю, что тупой уебок — твоя воплощенная мечта, — заметил я, когда Леся закончила. — Это же надо быть таким непроходимым долбаком! Она пожала плечами и глотнула сок. — Он любит брата. И хочет сделать как лучше. Блядь, это пиздец. Бедный пацан. У Саниной зазвонил телефон, она поморщилась: «Я быстро» — и даже не стала отходить в сторону. Значит, кто-то из подруг, с пациентами она разговаривала конфиденциально. Я краем уха уловил слова про сексуальное белье, вспомнил вчерашнего парня в «Иксе» и полез в телефон посмотреть на «мини-стринги сеточкой». Вдруг пригодится? Нашел фото и прозрел — стринги для наглядности были надеты на модель. Тут Леся закончила разговор, увидела мое лицо и протянула руку за телефоном. Офигела и выдохнула: — Ебааать… Я думала, только женщины со стрингами мучаются… Слушай, это же ужас! Какой-то пыточный вариант, не иначе… Она перелистнула фото и внезапно зависла, распахнув глаза. Шумно сглотнула: — Боже мой… Только посмотри на это! Я глянул и сам с трудом сглотнул. Бля, нельзя же так — без предупреждения! Это были черные сетчатые джоки, тоже надетые на модель. И то, что было под сеткой… — Мы сейчас твой телефон в слюнях утопим, — пробормотала Санина, отбирая у меня трубу. — Такое нельзя показывать сексуально озабоченным личностям. — Растеклась по столу, подперев рукой голову и уставившись в экран — взгляд подернулся мечтательной поволокой. Не сводя с фото глаз, она сказала: — Знаешь, что бы я сделала, если бы стояла сейчас перед этим парнем? — Я заинтересованно поднял брови. Мысль о том, что сделал бы я, вызвала массовый отток крови от мозга, лишив возможности соображать. Санина вдохновенно продолжила: — Упала бы перед ним на колени и… Ну ты понял. — И..? — подначил я. — Не щемись, рассказывай! — И молилась, — с невъебенно серьезным видом закончила Леся. Посмотрела на меня и захохотала: — Ой, Стас… Видел бы ты сейчас свое лицо! Ну сам подумай — как можно этому молиться? Только орально! Остаток рабочей недели показался адом. В течение нескольких дней агентство покинули сисадмин, корректор и один из редакторов. На должность последнего пришла девушка с модельной внешностью и дипломом искусствоведа, которая имела нежную привязанность к словам «врятли» и «ложить», а о существовании такой штуки, как орфографический словарь, даже не подозревала. К концу недели уволилась креативщица Татьяна, вместо нее пришла пугливая серая мышь непонятного пола, которая вздрагивала от любого громкого звука и тихо сгинула неизвестно когда. Следующие дни ничего не изменили. Увольнялись сотрудники, приходила куча непонятного народа и, не задерживаясь надолго, уходила. Горыч втихую нашел подработку и в свободное от основной работы время делал «левые» проекты, а мне совесть не позволяла возражать. Светка нервничала — ей подходящие вакансии не попадались, а между тем агентство лихорадило не по-детски. Контрольным выстрелом явилась смена главного бухгалтера. В кабинете Сокола все чаще пахло лекарством, а я только зубами скрипел, не понимая, как помочь шефу. Васильев доебывался до меня по малейшему поводу. Не вовремя заполненное ТЗ, опоздание с перерыва на пять минут — и насрать ему на пробки в центре, грубость в разговоре с сотрудниками типографии, озвученное мнение об умственных способностях очередного заказчика — разумеется, в отсутствие последнего и, конечно, нежелание соблюдать дресс-код. Этот пункт был универсальным поводом проехаться по мне, сцеживая яд и обливая высокомерием. Список доебываний был поистине бесконечен. Как-то незаметно аномально жаркий июнь сменился парадоксально холодным июлем. Подошли сроки сдачи проектов по контракту с немцами, принеся с собой неизбежный дедлайн, но теперь со мной после работы оставалась Светка. Если она уходила, сваливал и я, предпочитая работать дома, чтобы не давать техдиру ни малейшего шанса учинить какую-нибудь гадость, подставив так, что о работе по специальности в родном городе пришлось бы забыть навсегда. Была последняя пятница месяца, когда шеф в конце дня неожиданно попросил зайти. Он сидел, расслабленно откинувшись на кресле и распустив узел галстука, а перед ним стояла открытая бутылка хереса. Я недоуменно поднял брови и тут же похолодел: что еще случилось? — Тебе не наливаю, Стас. С минуты на минуту сюда прибудет твой будущий шеф, не стоит давать ему повод обвинить тебя в нарушении трудовой дисциплины. — А как же вы, Владимир Иванович? — спросил я, уже догадываясь об ответе. — А я ухожу. Доработаю две недели, как раз до корпоратива в честь преобразования «Экс-центрума» в филиал издательства «Олбукс». И все. Шефу до пенсии осталось несколько лет. Вряд ли он найдет работу по специальности. — Что потом? Поедете к дочери? Дочь Сокола была замужем за австралийцем, и несколько лет назад, после смерти матери, пригласила отца жить к себе. Владимир Иванович отказался — по его словам, он не желал сидеть на шее у зятя, с которым у него к тому же были прохладные отношения. Шеф пожал плечами: «Посмотрим». Глянул на меня: — Твой новый начальник — его должность звучит как «Исполнительный директор» — близкий родственник человека, который возглавил местный филиал издательства. Парень примерно твой ровесник, и я знаю, что учился он в столице. О его качествах — деловых и прочих — мне ничего не известно. Придется тебе разбираться самому. Я усмехнулся: — У меня по-прежнему есть запасной испанский аэродром. Сокол вернул мне усмешку: — Будто я не знаю, что к семье ты поедешь только в самом крайнем случае. Когда тут совсем прижмет. Я пожал плечами: — Возможно, случай не заставит себя долго ждать. В это время распахнулась дверь, и заглянувшая в кабинет Марина сообщила: — Шеф, приехал Егор Александрович. — Вот и новое начальство прибыло. Тот кивнул и встал, с достоинством и без суеты приветствуя преемника, а я поднял голову, с интересом рассматривая вошедшего. Новый шеф пожал Соколу руку и повернулся ко мне. В этот миг я его узнал. Сердце гулко стукнуло, и вдруг перехватило горло. В глазах Егора мелькнуло презрение и тут же застыло ледяным безразличием — как и двенадцать лет назад. *** Егор Ветров появился в середине четвертого класса. Маленький, незаметный, нелепый, он был слишком скучным для меня и моих друзей. Его даже дразнить было неинтересно — он смотрел сквозь обидчика и никак не реагировал ни на порезанный рюкзак, ни на брошенные в унитаз тетради. И за отнятой шапкой бегать не стал, молча развернулся и ушел. Я сказал, чтобы его оставили в покое. Ветров вообще был тихий и почти все время молчал — учителя с трудом вытягивали из него ответ у доски. Он был никаким, серой молью. Синяки я заметил случайно — Ветров оказался рядом в спортивной раздевалке. Он как раз снял видавшую виды рубашку и оголил две здоровущие лиловые отметины. — Чем занимаешься? — мирно поинтересовался я. Мне надоел теннис, и я раздумывал, куда пойти. Леся предлагала боевые искусства, родителям и Герману было все равно. Я был уверен, что синяки Ветрова — результат тренировок. Он обернулся ко мне, скользнул настороженным взглядом и сказал — тихо и твердо: — Не твое дело, Летковский. Я собрался возмутиться: «Вообще нюх потерял?» — но прозвенел звонок, и разборки пришлось отложить. К концу урока я забыл и про синяки, и про наглость новенького. Я замечал следы еще несколько раз, но Ветров перехватывал взгляд, зыркал в ответ с угрюмой настороженностью, отворачивался и быстро натягивал форму. Мне по большому счету было насрать, и я забыл о его существовании. А потом он пропал. Одноклассники говорили, что Ветров в больнице, его сильно избили, кто-то утверждал, что это сделал его отец. Я только пальцем у виска покрутил. Дохляк, скорее всего, нарвался на кого-то в подворотне. Я не представлял, как отец может бить сына. Вот полный игнор — другое дело. Ветров снова появился уже в седьмом классе. Он был таким же мелким — даже ниже меня, и заимел привычку щурить глаза. Стал носить стильные шмотки и обзавелся крутым телефоном, который был ничуть не хуже моего. С ним многие захотели дружить, но Ветров остался собой — таким же неприветливым одиночкой. Одноклассники покрутились рядом какое-то время и отстали. Следующие три года я вспоминал о Ветрове, только когда он мелькал в поле зрения. Однажды вечером, возвращаясь с тренировки, почти у дома я услышал шум драки. Занятия джиу-джитсу не прошли даром, и я быстро объяснил двум нападавшим, что они не правы. Третий даже вписываться за дружков не стал — съебался сразу, как только я вмешался в расклады. Я присел перед избитым: — Эй, ты как? Встать сможешь? Тот лежал на боку, свернувшись и подтянув ноги. Услышав голос, попытался разогнуться со стоном и с трудом повернул лицо: — Лет? — Ветров? — удивился я. Что он тут забыл? Из того, что я слышал — когда мне хотелось слушать, — я знал, что по вечерам он сидит дома. — Что ты тут делаешь? — Не видишь? — хмыкнул он, сплевывая кровь из разбитого рта. — Отдыхаю. Сделал усилие и сел: — Поможешь встать? Я довел его до дома и с того дня иногда ловил на себе его взгляды. С ориентацией я определился давно, но Ветров по-прежнему не слишком меня интересовал. А вот я его — похоже, да. Как-то незаметно я позволил ему приблизиться — но не больше, чем остальным. Держа всех на безопасной дистанции, я неожиданно добился того, что одноклассники и приятели липли ко мне, как гребаные коты, которые в ужасе бегут от любителей их потискать, зато прутся на руки к тому, кто их терпеть не может. Я был звездой на школьном небосклоне и воспринимал это как должное — мои предки большую часть времени жили за границей, я носил дорогие шмотки, часто менял телефоны и зависал в клубах, а с общественным транспортом был знаком понаслышке. Первая красавица школы Динка Сидихина не теряла надежды заполучить меня в качестве парня, я же только посмеивался, чем еще больше разжигал ее интерес. Приятели принимали как данность мое превосходство, смутно ощущая легкое презрение, что я к ним испытывал, осознавали собственную ненужность мне и перлись от этого еще больше. Летние каникулы ознаменовались спортлагерем, Испанией и накатившей следом скукой. Вернувшись домой, я целыми днями сидел за компом, пинал хуй и не знал, чем заняться. Леся с Толиком укатила на неделю в Грецию, взяв с меня клятву вести себя прилично, я до царапин заюзал диски с играми, а интернета дома не было — выделенку отец проводить отказался, аргументируя тем, что я буду безвылазно торчать в сети, но если очень надо — поблизости есть интернет-кафе. В один из таких тягуче-нудных дней позвонил Комар — одноклассник Ванька Комаров, живший в соседнем доме. — Стас, давай ко мне, новая игруха — заебись, а предки свалили на дачу. С тебя бухло. У нас этого добра было полно. Приезжавший иногда отец, как правило, не пересчитывал бутылки в баре — как и Леся. Но я старался не наглеть. И у меня были знакомые, которые могли купить алкоголь за мои деньги, а их хватало, — семейка за этим следила, не особо контролируя траты. Прихватив текилу, я поперся к Комару. У него уже сидел Лысый — Сашка Лысенко, тоже одноклассник — здоровущий, как лось. На столе стояла бутылка вина и валялись упаковки чипсов. Вино пилось легко, очень быстро закончилось, и мы переключились на текилу. Играть к тому времени надоело, мы расползлись по креслам и дивану, а Комар с Лысым завели разговор, кто уже трахался и сколько раз. Я только пренебрежительно хмыкал — наверняка бóльшая часть рассказов была чистой воды пиздежом. Меня они даже не пробовали цеплять — только по очереди бросали заискивающие взгляды. На улице было жарко, кондиционер отсутствовал, нас быстро развезло, и разговор опять зашел про игры. И тут — то ли Комар, то ли Лысый — вспомнили Ветрова. Они заспорили — есть у того «Сталкер» или нет, а если есть, то даст ли он диск. — Вот ты гонишь, Комарик! — протянул Лысый. — Если Лет скажет — Ветер в зубах его притащит. Он для Стаса что хошь сделает. — Угу, — заржал Комар. — Еще скажи, что он трахнуть себя даст, а не только диск с игрухой! Текила и подростковый долбоебизм — убойная смесь. Я услышал слово «трахнуть», и в моих пьяных мозгах созрел план. — Слышь, пацаны… Если все сделаем как надо, то Ветров и диск притащит, и трахнуть себя даст. Я позвонил Ветрову и, усиленно делая голос трезвым, попросил занести Комару диск. После секундной заминки он сказал, что придет. План состоял в том, что Лысый с Комаром сымитируют попытку изнаса, а потом появлюсь я — в качестве ветровского спасителя. Навешаю пацанам символических пиздюлей, а Ветров, проникшись, отплатит еблей. Под обсуждение мы добили бухло и, пока ждали Ветрова, меня вконец распиздяшило. Остатки здравого смысла, чудом не утопленные в текиле, нашептали, что в таком состоянии у меня хер что встанет, поэтому сначала я наведался к белому другу, а потом поперся в душ. Пока я, используя экстренный метод, приходил в себя, появился Ветров, но звонка я не услышал. Выбрался из ванной и понял, что Комар с Лысым уже осуществляют план. Причем, забыв главное: попытка изнаса должна быть не настоящей. Я ворвался в комнату и увидел, что Лысый привалил своей тушей голого Ветрова, поймал взгляд Егора, в котором плескался животный ужас, и, совершенно озверев, налетел на одноклассников, раскидав их, как щенков. Комар был мне не соперник, а Лысый был слишком пьян, чтобы оказать сопротивление. Когда Ветров одевался, его трясло. Я помог натянуть майку и потащил к выходу: — Пойдем. Привел к себе, налил ему чай — сладкий, как делала Леся. Постепенно он успокоился. Поднял глаза и тихо сказал: — Можно я пока у тебя побуду? Брат дома. Не надо, чтобы он что-то понял… — Конечно, — поспешно ответил я. — Оставайся. Хочешь, что-нибудь посмотрим? Егор кивнул и пошел за мной в комнату. На пороге запнулся, огляделся по сторонам, потом шагнул ко мне — я как раз перебирал диски, и негромко позвал: — Лет? Я обернулся и вдруг оказался к нему слишком близко. — Спасибо, — прошептал он и потянулся к моим губам. Я, ни минуты не раздумывая, ответил. Целоваться я умел — научился после тренировки с одной из гимнасток, что занимались в соседнем зале. Алена была симпатичная: у нее были красивые глаза, узкие бедра и совсем не было груди. Но целовать Егора оказалось приятнее, чем Алену. И целовался он суперски — сразу видно опыт. Он оторвался от меня, отвел глаза и вроде даже смутился. Но я не собирался так быстро его отпускать. Зарылся рукой в волосы, а второй взял за подбородок и развернул к себе. — Ты клево целуешься, — сообщил я немного севшим голосом. Он мимолетно усмехнулся: — В лагере научился… — И вдруг глянул сквозь ресницы — лукаво и чуть насмешливо: — Я давно понял, что тебе нравятся парни. Я слегка напрягся: — Как? — В школе я старался не палиться. Не задерживал взгляд на полуголых телах в раздевалке, не слишком явно пялился на задницы и ноги в спортивных шортах. — Ты никогда не говоришь про девчонок: «Я б ей вдул». А на сиськи Сидихиной смотришь с таким же выражением, что и на руки. Или лицо. Да ты на алгебре на доску смотришь с бóльшим интересом! — Вот черт… — растерянно пробормотал я. Ну да, алгебра мне нравится, в отличие от сидихинских сисек. И возмутился: — Ты за мной следишь, что ли? Он снова усмехнулся: — Ага, делать больше нечего… — и снова полез целоваться. Не помню, как мы упали на кровать, но то, что лежим, я осознал, когда Ветер приподнялся, чтобы я стащил с него шорты. В тот день до настоящего секса у нас не дошло — я совершенно протрезвел и боялся до дрожи, хотя теоретически процесс представлял неплохо: однажды втихую взял у отца с Германом кассету с порнухой и посмотрел, пользуясь тем, что никому до меня, как обычно, не было дела, а остерегаться следовало только Марию, но она никогда не заходила без стука. И я таскал у Германа журналы — по-моему, он прятал их даже от отца. Егор же ничего не знал. Я, немного смущаясь, рассказал, что нужно сделать — прожив много лет в одной квартире с геями, трудно остаться в неведении. Потом, чтобы стереть неловкость, мы снова стали целоваться. А еще изучали друг друга — оказалось, это совсем не так, как если сам. И не заметили, что наступил поздний вечер, пока Егору не позвонил брат и не велел идти домой. На пороге он обернулся: — Я завтра приду. Жди. И пришел. Он заметно волновался, а меня пиздец как трясло. Почему-то появился страх, что не справлюсь, что сделаю больно. Это было странно и немного пугало. Был только один человек на свете, которому я ни за что не хотел причинить боль — какую угодно. Когда Егор стал так же важен, как Леся? Как успел таким стать за короткое время? Но, несмотря на страх, отступать я не собирался. И… все получилось. Егор распахнул глаза с колко слипшимися ресницами — там были отголоски боли, но больше в них было другого. Чего-то, что я пока не понимал. Но знал одно: хочу, чтобы Ветер был моим, насовсем. И что не хочу его отпускать. Два дня промелькнули безумием, когда мы вставали с постели только поесть. Я все больше залипал на взгляд, в котором читал: «Я твой». И я ему верил. На третий день Егор не пришел, а телефон бесстрастным голосом сказал, что номера не существует. Сначала я не понял, решил, что ошибся, без конца набирал и сбрасывал, а потом рванул к нему домой. Успел — Егор, забросив сумку, как раз садился в тойотовский внедорожник. Заметив меня, он запнулся, опустил глаза. Что-то сказал мужчине за рулем и подошел. Я ничего не понимал. — Ты уезжаешь? Почему твой телефон не отвечает? Он посмотрел на меня как на чужого. Как будто не было безумных дней. Прикусил губу и, помедлив, негромко произнес: — Вчера я встретил Лысого. Он рассказал… о твоем плане. В его глазах плеснуло такой болью, что я задохнулся. А следом взгляд подернулся презрением и застыл в ледяном безразличии. — Какой же ты мудак, Летковский. Он развернулся и направился к машине. А я понял, что мир никогда не станет прежним. *** Домой я приполз абсолютно раздавленным. Достал бутылку коньяка, открыл и хлебнул прямо так — из горла. Перед глазами был Егор. Тот, каким я увидел его сегодня. И другой — прежний, которого я забыл — или был в этом уверен. Стоило так яростно и неудержимо заталкивать воспоминания о нем на самое дно собственного «Я», чтобы сейчас остаться совершенно беззащитным перед внезапно накрывшей реальностью? Ветров и в шестнадцать был хорош, но разглядеть это было сложно — из-за привычки видеть его маленьким, незначительным и неинтересным. А когда разглядел — все рухнуло. Непоправимо, безнадежно — и виноват в этом был я сам. Сейчас Егор выглядел охуенно. Высокий, стильный, красивый до дрожи. Притягательный до ебаных мурашек. И недостижимый, сука, как попытка перевода RGB-шки в CMYK без потери яркости. Коньяк неумолимо убывал, еще немного — и я попрусь искать приключений. Мысль, что неплохо бы закинуться чем-то съестным, напомнила о Лесе, которая очень быстро закончила ремонт и свалила к себе, как только Филипп с Ольгой Павловной вернулись из отпуска. Холодильник у Саниной никогда не пустовал. Я ее набрал, послушал гудки и сбросил. Ответит, когда закончит с пациентом. Двенадцать лет назад я ничего ей не сказал. Слишком боялся ее разочарования и презрения. А еще мне было пиздец как плохо. Два дня я тупо пролежал носом к стенке, а на третий вернулась Леся — с Толиком и греческим загаром. Она внимательно посмотрела на меня и спросила: «Есть что-нибудь, о чем мне следует знать?» — а когда я, сделав морду кирпичом, стал отнекиваться, только вздохнула. И на следующий день потащила за пятьдесят километров на яхтклубовскую базу, но в душу влезть не пыталась — она никогда этого не делала, даже когда я был совсем мелкий. — Стас, давай быстро, у меня телефон сейчас нафиг вырубится, — торопливо сказала Санина, перезвонив через пару минут. — Лееесь, — умильно протянул я, надеясь, что голос звучит не слишком пьяно. — Я жрать хочу. — Балбес, — фыркнула она беззлобно. — В холодильник загляни. Или ко мне зайди — я блинчиков с мясом нажарила. — О-о-о… Блинчики — это вещь, — пробормотал я, пытаясь сообразить — могу ли встать или это уже чревато. — Щас приду… — Стас? — напряглась Леся. — Ты что, напился? — Я напился? — возмутился я. В бутылке еще плескалось. — Нееет… Я только начал… — Бля! — ругнулась она. — Слышишь, пьянь, сиди дома. Закройся на ключ — и можешь его выкинуть, я своим открою! Стас! — Угу… — пробормотал я. — Está bien, мамочка… Обязательно. Аста ла виста, бэби. — Стас!!! — гневный Лесин вопль неожиданно прервался. Я недоуменно покосился на трубу, потряс, но сволочной телефон выскочил из рук и куда-то задевался. Я плюнул и допил остатки коньяка, а пустую бутылку запузырил в компанию к телефону. И понял, что до блинчиков точно не дойду. Но бля! Я буду не я, если не попытаюсь! К тому времени, когда я добрался до двери — почему-то она оказалась гораздо дальше, чем я помнил, — в нее позвонили. Я привалился к косяку, облегченно выдохнул — сейчас Леся сама за блинчиками сходит — и открыл. Замки тоже вызвали неожиданное затруднение. Да что за еб твою мать?.. За дверью почему-то оказался Макс. Санину ищет, что ли? — О-о-о… Немиииров… — протянул я довольно. — На ловца… — схватил его за галстук и втащил в квартиру. Макс настолько охуел, что втащился послушным бараном. — …и зверей до хуйца, — закончил я, потому что забыл, как там дальше. — Ты-то мне и нужен! — Летковский… Да ты же пьяный в хлам! — Макс с брезгливым изумлением посмотрел на меня и отцепил мою руку от галстука. О, еще один пизданутый поборник морали… Я подпер собой стенку — на всякий случай, чтобы не упала, а то уже шаталась как-то подозрительно, и ухмыльнулся: — Слышь, Немиров… А давай ты не будешь ебать мне мозги, а перейдешь сразу к телу, а? Он отвалил челюсть, а глазами стал похож на блядского героя анимешки: — Что? Вышло так смешно, что я заржал и сполз на пол: — Да ты забавный тип, Немиров! А выглядишь, как натуральный долбоеб… Внешность обманчива, да… — закончил я глубокомысленно и понял, что забыл, чего хотел сказать. Что-то про внешность?.. И еблю, во! — Немиров, объясняю доступно. Или ты сейчас трахнешь меня… Или я нагну тебя. Выбирай. Макс что есть силы дернул меня вверх. Но ему пришлось придавить мои плечи к стенке, потому что ноги почему-то не держали. А еще он был злющий, как черт. Я, открыв рот, залип на таком сексуальном Немирове и не удержался — запустил руку ему в штаны. Тут внезапно слева прилетело в челюсть, а я рухнул, недоумевая — почему так больно, и вообще… Грохот двери об косяк добавил мучений, а Лесин вопль: «Стас!» — вообще размазал по полу. Она кинулась ко мне, упав на колени рядом, а я обиженно нажаловался, едва двигая челюстью: — Твой братец меня ударил!.. Голос Макса над головой вибрировал от ярости, взбалтывая последние извилины. — Этот..! — рык. Ого, я и не знал, что Немиров так умеет… — Вообще с катушек нахрен слетел! В следующий раз я его убью! — И на этой многообещающей ноте Макс покинул поле боя, оставив поверженного меня. Санина повернула к себе мою многострадальную голову и ахнула: — Ну звиздец просто… Ты что, в штаны к нему полез? — И в кого она, бля, такая умная? — Придурок, — обреченно сказала она. — Лежи, я лед принесу. Я устроился поудобнее — вставать определенно не хотелось, и собрался прикрыть глаза, но тут в поле зрения нарисовались чьи-то ноги — совершенно точно не санинские. Я удивился и забыл, что двигаться не собирался. С трудом повернулся и узрел над собой мужика. — Ого… — восхищенно протянул я, разглядывая внушительную — особенно из положения лежа — фигуру. — Ты кто? — и понял, что мне без разницы. — Ты такой охуенный, я б тебе дал, веришь? — Оценил взметнувшиеся брови и решил, что у Макса лучше выходит косплеить анимешек — у этого глаза не дотягивают. Глаза… Почему-то вспомнился Ветров. — Вот скажи, Леся, — она как раз присела возле меня с пакетом льда. — Тыжпсихолог! И умная женщина… Блядь! Больно! …Разве можно забыть своего первого? Нееет! А Ветров, сцуко, делает вид, что нихуя не помнит!.. — Что? — страшным голосом спросил мужик, сразу растерявший привлекательность. Хуясе… Приперся тут хер знает кто — и рот открывает! Но Леся неожиданно нахмурилась: — Стас, что ты несешь? Какой Ветров? Дим, подожди… — она придержала дернувшегося мужика. И хули ему не стоится спокойно? — Одноклассник мой, — я укоризненно глянул на Лесю. — И мой первый, между прочим… А он — прикинь, какая жопа! — стал моим начальником… Ебааать… Вот что за жизнь такая? — пожаловался я. — Он теперь Егор Алексан… — Да ты!.. — Мужик вдруг резко отодвинул офигевшую от такого обращения Санину и тряхнул меня так, что я опять приложился головой. — Так это он из-за тебя тогда!.. От удара в мозгах просветлело, и я внезапно прозрел. А заодно — протрезвел самым чудесным образом. Потому что наконец сообразил — кто передо мной. Уверенный в себе долбоеб Дмитрий Александрович, которому требовалось вылечить младшего брата Егора от нездоровой тяги к мужикам. И руководитель местного филиала «Олбукса», то есть — мой самый большой начальник. Бляяядь… Я уже говорил, что с головой не дружу? Чистая правда — проверено много раз.