Flowers

Усок знает, что проблему с Сынёном он должен решить в первую очередь. Он знает, что это правильно, и шаг, который ему нужно сделать, чтобы двигаться вперед, и он не должен оставлять своего лучшего друга в таком состоянии. Но он боится, даже когда Чонмо успокаивает его, что всё будет хорошо, и голос в его голове соглашается с Чонмо, Усок всё ещё чувствует себя слишком напуганным. Он не самый лучший в словах, он не похож на Джинхёка, который может так легко решить споры между своими друзьями или в своей аудитории с красивыми и искренними словами, (что-то, что Чонмо сказал ему, когда он однажды вошел в аудиторию к Джинхёку, так как он его старший и хотел немного взглянуть на то, что его ждёт), или, как Седжин, который всегда получал всё что хотел, только открыв рот. Усок на них не похож. Он может объяснить материальные вещи просто отлично, как однажды в средней школе его спросили о смысле рисунка в на уроке рисования, который закончился тем, что его учитель хлопал из-за него в ладоши, но его чувства? Он не мог этого сделать, если это не было очевидно уже с ситуацией, в которой он находится. — Ну, тебе придется попробовать, — говорит ему Чонмо, когда они выходят из дома Усока. Усок уже послал Сынёну короткое сообщение, спрашивающее его, могут ли они поговорить, и его друг согласился, как всегда ответив очень быстро, так что это дало ему немного успокоения. — Если тебе нужно где-то переночевать, позвони мне, и я заеду за тобой, мальчики не будут возражать, и для тебя всегда найдется место в моей постели. — Чонмо не забывает подмигнуть в конце, и Усок протягивает руку, чтобы игриво толкнуть его за плечо, с легкой улыбкой, которая означает, что он не собирается драться с ним. — Спасибо, Могу, передай им привет от меня. — Нет! Усок закатывает глаза, качая головой, но он знает, что Чонмо просто шутит, пытаясь помочь Усоку расслабиться, прежде чем он поднимется в квартиру Сынёна, где его ждет парень. Он делает глубокий вдох и открывает дверцу машины, выходя, в последний раз помахав Чонмо, прежде чем отойти и закрыть дверь, чтобы войти в здание, Чонмо уезжает только тогда, когда Усок оказывается внутри. Минуты, которые требуются Усоку, чтобы стоять перед дверью квартиры Сынёна, кажутся часами, его сердце бьется всё быстрее и быстрее, пока он не начинает бояться, что в любой момент может упасть замертво. Он снова пытается расслабиться, делая несколько глубоких вдохов, но это едва помогает. Дверь, конечно же, не заперта, когда Усок тянется, чтобы повернуть ручку. Он видит, что обувь Сонхо отсутствует, поэтому он знает, что старшего нет внутри, оставляя его и Сынёна наедине. Кто бы мог подумать, что в тот день, когда эта идея заставит его чувствовать себя тошно от того, как он беспокоится, придёт? — Я здесь, Усок. — голос Сынёна внезапно раздаётся со стороны кухни. — Хочешь чего-нибудь выпить? Я принесу это в гостиную. — его предложение такое небрежное, а тон — идеальная маска беззаботности. Было бы идеально, если бы Усок не знал его так хорошо, как он знает, поэтому он может обнаружить легкую дрожь в конце его предложения. Конечно, он тоже нервничает. Осознание этого помогает Усоку расслабиться. — Просто воды будет достаточно, спасибо. — Усок проклинает себя за то, как бесчувственно звучит его голос, но он догадывается, что это лучшее на данный момент. Он садится на своё обычное место на диване, внезапная мысль, что это перестанет быть чем-то обычным, — это то, что он изо всех сил пытается оттолкнуть. Сынён выходит из кухни со стаканом воды и банкой содовой для себя. Он протягивает его ему, когда садится рядом с ним, оставляя значительно большее пространство, чем обычно бывает между ними, и Усок игнорирует то, как его грудь сжимается. Усок делает глоток воды, хотя бы для того, чтобы занять некоторое время, он всё ещё пытается собраться с духом, чтобы говорить, всё ещё избегает того, чтобы смотреть на лицо Сынёна, потому что он боится, что он сломается, если посмотрит в его кошачьи глаза и увидит там боль. Но, конечно, Сынён будучи Сынёном, снимает давление с плеч Усока. — Мы не из тех, кто ходит вокруг да около, поэтому я просто начну, хорошо? — говорит Сынён, ставя всё ещё закрытую банку оранжевой содовой на кофейный столик. Усок напрягается и делает то же самое, едва в состоянии, наконец, посмотреть на лицо Сынёна. Сердце Усока сжимается, когда он видит явные признаки отсутствия сна, знает, что это частично, (и даже по большей части), из-за него. — Я люблю тебя, — заявляет Сынён таким спокойным голосом, как будто он только что сказал Усоку, что небо голубое, просто разделяя общий факт, а не признание, которое всё ещё заставляет Усока хотеть убежать от него. — Я был влюблен в тебя в течение многих лет, то, что началось как влюбленность в наш первый год, просто продолжало расти, исходя из того, чем больше времени мы проводили вместе. — Я знал, что глоксиния на твоей шее не для меня, конечно, ты влюбился в кого-то, даже не зная его имени или возраста, и это должно было заставить меня сдаться, это был тяжелый удар, который должен был заставить меня двигаться дальше, но я этого не сделал. Даже когда ты запаниковал и сказал мне, что Джинхёк, твой новый сосед по квартире и твой сосед, был ответственен за твой цветок, даже когда я видел, как твои глаза сияли, когда ты смотрел на него так, как я знаю, что ты никогда не посмотришь на меня, даже когда ты плакал над тем, как он сбивал тебя с толку своими действиями, давая тебе надежду только на то, чтобы разорвать его мгновение спустя, даже когда ты проклинал свою всё ещё ярко-красную глоксинию, когда менялись времена года, я всё ещё любил тебя. Я всё ещё мечтал о том, чтобы твой цветок увял и расцвёл новым, предназначенным для меня, я думаю, что нам бы подошла амброзия, «взаимная любовь» — это довольно романтичный цветок, не так ли? Я знаю, что могу сделать тебя счастливым, чувствовать себя любимым и заботиться о тебе так, как ты хочешь, чтобы Джинхёк заставил тебя чувствовать, но это проблема, ведь так? Это Джинхёк, кого ты хочешь, и только он, моя роль в твоей жизни — это поддерживающий лучший друг, который всегда рядом с тобой, нет второго ведущего, который каким-то образом способен вырвать тебя, потому что давай будем честны, сколько раз это на самом деле происходит? Я думал, что смирился с этим. Я даже расцвёл акацией, я знал, что моя любовь должна была быть скрыта, но прошлой ночью… Ты казался таким разбитым, как будто просил меня о помощи, как будто я мог как-то помочь, а потом ты не поверил, что я имел в виду то, что сказал, я был слишком пьян. Я знаю, что это не оправдание, но, и ты был слишком уязвим, прости, что все испортил, и я понимаю, если ты не хочешь говорить со мной или видеть меня когда-нибудь снова, и я буду уважать это— Усок, наконец, прерывает его, игнорируя голос в глубине своего сознания, который кричит ему остановиться, он сокращает расстояние между ними, обхватывает руками плечи Сынёна и притягивает его ближе, обнимая его с достаточной силой, чтобы Сынён заворчал. — Я хочу, чтобы ты был в моей жизни Сынён, ты нужен мне в ней, я такой эгоистичный, — он пытается сдержать слёзы, которые наполняют его глаза, он устал плакать, он был почти уверен, что у него больше не осталось слёз, но он оказался неправ, когда они убегают от него и скатываются по его щёкам на заднюю часть футболки Сынёна. — Но я не могу иметь тебя в ней так, как ты хочешь, поэтому мне жаль, мне действительно жаль, если бы я мог изменить то, что я чувствую, я бы сделал это, но я не могу, и ты это знаешь. Прости, что так отреагировал прошлой ночью, я выместил свою боль на тебе, а ты этого не заслужил. — он шмыгает носом, Сынён игриво издает звук отвращения и говорит ему, чтобы он не покрывал его соплями, грудь Усока чувствует себя удивительно легко, когда он говорит ему заткнуться. Сынён обхватывает руками тонкую талию Усока, чтобы обнять его в ответ. Они остаются в таком положении до тех пор, пока Усок не перестанет плакать, а старший гладит спину так, как он знает, всегда помогает Усоку. Сынён откидывается назад, и Усок позволяет это ему, оба перемещают свои руки назад к себе, и Сынён даже немного отодвигается назад, чтобы их колени не касались, когда они остаются лицом друг к другу. Усок пытается сделать вид, что его сердце не болит. Усок может прочитать выражение Сынёна, он обсуждает, должен ли он сказать, что у него на уме, и он имеет представление о том, что это такое, чувствует, что его сердце бьётся быстрее еще раз, а его лицо нагревается. — Почему ты поцеловал меня прошлой ночью? Конечно же, эта тема будет поднята. Сынён терпеливо ждёт, пока глаза Усока прыгают на всё, кроме Сынёна, его ногти впиваются в ладонь, а язык скользит по нижней губе. Он игнорирует желание наклониться ближе и поцеловать его снова, теперь, когда он знает, что чувствуют его розовые губы, его язык плавно движется против его собственного, игнорировать такое желание труднее. — Прошло много времени с тех пор, как… ты знаешь… я был близок с кем-то, так что моё тело просто… отреагировало? — Усок краснеет под осуждающим выражением Сынёна, поэтому он спешит продолжить говорить. — Я знаю, что это звучит как паршивое оправдание! Но это правда! Я даже не думал об этом, честно говоря, мой разум просто отключился. — Мой пьяный поцелуй был настолько хорош? — шутка легко выскальзывает из уст Сынёна и Усок хочет, чтобы его друг вёл себя немного серьёзнее, это серьёзный разговор, который они ведут. Он также знает, что это своего рода механизм самозащиты, который у него есть, поэтому он не может противостоять ему. — Если моя память не изменяет мне, то ты стонал— — Боже, заткнись!

***

Усок не остается надолго после их разговора. Существует невысказанное соглашение о том, что Сынёну действительно нужно установить некоторое расстояние между ними, особенно если они останутся одни, и Усок будет стараться изо всех сил дать ему столько места и времени, сколько ему нужно. Жёлтая гвоздика на тыльной стороне ладони Сынёна разбивает сердце Усока, его собственный цветок всё ещё яркий и здоровый на вид на его шее. Он возвращается в свою квартиру, обувь Джинхёка всё ещё отсутствует, и это не должно беспокоить его так сильно, в конце концов, он сказал Чонмо, что он опоздает, и это только семь вечера. Чонмо не сказал, знает ли он, куда ушел Джинхёк или к кому, а Усок не осмелился спросить. Усок, наконец, убирает свою комнату в попытке отвлечься. Он знает, что должен встретиться с Джинхёком раз и навсегда, сказать ему, что-то, во что он попал прошлой ночью, ничего не значило, (по крайней мере, для него), и, наконец, признаться, что глоксиния расцвела для него. Он знает это, но не чувствует себя готовым. Будет ли он когда-нибудь чувствовать себя готовым? Мужество, которое он собрал, чтобы признаться в последних двух случаях, когда он планировал, теперь не было нигде. Эти камелии на коже Джинхёка изменили всё, сделали всё мрачным и тёмным, он не мог видеть свет в конце этого, независимо от того, сколько Чонмо пытался убедить его, что эти цветы могут быть и для него. Как он может думать, что они расцвели для него, когда Джинхёк проводил так много времени с милым, очаровательным Бёнчаном? Одинокий и снова свободный Чхве Бёнчан? Бёнчан, кто никогда не был застенчив, чтобы цепляться за Джинхёка, целует его в щёку посреди улицы, держит его за руку, когда они гостиной и даже ходят по тротуару, Бёнчан, которого Джинхёк намеревался забрать после занятий. В девять вечера Усок подогревает немного еды на ужин, принимает душ, чистит зубы и запирается в своей спальне. Он не обращает внимания на то, как бешено бьется его сердце, когда около полуночи слышит, как открывается и закрывается дверь квартиры. Он задерживает дыхание, когда слышит до боли знакомый голос, говорящий с Джинхёком, их голоса слишком тихие, чтобы он мог понять смысл сказанного. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем он услышал, как дверь квартиры снова открылась и закрылась, на этот раз запираясь. Усок ещё раз борется со слезами, когда он слышит шаги, проходящие мимо его спальни, и дверь рядом с его спальней открывается и закрывается. В три часа ночи Усок наконец засыпает, его взволнованное сердце, наконец, проигрывает борьбу с его усталым телом, борьбу, которая оставила его бодрствующим дольше, чем он хотел.