Flowers

Усок теряет счёт времени после того, как он падает на свою кровать. Даже чистота его спальни не может помочь ему чувствовать себя лучше, ни мягкость его дорогой дорогой подушки, на которую он копил, чтобы выкупить, когда переехал в эту квартиру. В какой-то момент он засыпает, слишком усталый, чтобы думать, слишком усталый, чтобы даже плакать больше. Он просто хочет отключиться на несколько часов, может быть дней. Жаль, что он не может сделать кокон и оставаться внутри, пока он не перестанет чувствовать эту боль Когда он просыпается, кажется, что он только что заснул, но уже темно, свет в его спальне идет от уличного фонаря за его окном и через открытые шторы и открытую дверь спальни, которая позволяет свету гостиной проникать в комнату. — Эй, я купил еды на вынос, хорошая дама положила для тебя дополнительные куриные ножки, — говорит Джинхёк с того места, где он стоит, на пороге дверного проёма. Усок смотрит на него, его грудь так тяжела, что он не может заставить себя сесть. — Я сейчас не голоден, спасибо. — голос Усока звучит спокойно и собранно, полная противоположность того, как он себя чувствует. Джинхёк хмурится и заходит в его спальню, пока не становится рядом с ним. Беспокойство в его тёмных глазах заставляет грудь Усока сжаться. — Ты действительно простудился? Летние простуды — отстой. — мямлит Джинхёк, его правая рука приближается к лицу Усока, достигая лоб, несомненно, чтобы проверить его температуру. Но Усок каким-то образом находит в себе силы оттолкнуть его. Глаза Джинхёка расширяются от удивления, что-то похожее на боль, сияет в его глазах, и Усок пытается игнорировать чувство вины, которое быстро расползается вокруг его сердца, сжимая грудь неудобным образом. — Ты заболеешь, если подойдёшь поближе, — внезапное воспоминание о том, что они делали ранее тем днём, заставляет Усока одарить старшего сардонической улыбкой, которую он понятия не имеет, как ему удалось сформировать. — Хотя я думаю, что уже слишком поздно, верно? Джинхёк снова нахмурился, на этот раз его глаза стали суровыми. — Я же сказал, что мне очень жаль. — Усок сдерживает насмешку, сжимая свои розовые губы в тонкую линию и, поворачивается на своей кровати, не желая видеть Джинхёка. — Просто оставь еду на тумбе, я поем позже. — Джинхёк колеблется в течение несколько мгновений, прежде чем он покидает свою комнату, дверь закрывается за ним, помогая Усоку дышать правильнее. В тот вечер у него не было аппетита, чтобы что-нибудь съесть.

***

Усок выключил свой будильник в какой-то момент, когда он проснулся посреди ночи, когда потребность выпить немного воды была слишком большой, чтобы её игнорировать, и поэтому он просыпается позже, чем должен. Его тело не может больше спать, поэтому он остается на своей кровати, глядя на свой телефон, который опирается на его бок, используя поп-розетку, которую Шихун подарил ему так же, как и остальной части их круга друзей, видя, что экран загорается с различными сообщениями из какаотока, которые он получает с течением времени, он не тянется вперёд, чтобы ответить хоть на одно из них. Эй, хочешь, я принесу тебе конспекты, которых тебе не хватает? Экзамены приближаются:/ — Глупый Сынён, 9:42 утра Усок~ ты действительно простудился? Я знал, что мы должны были пойти к медсестре! (ﾟ´Д｀ﾟ)ﾟ — Малыш Джину, 10:15 утра Так как ты пропускаешь занятия, ты не можешь ругать меня, когда я сделаю это в следующий раз! ヽ(○´∀`)ﾉ♪ (ты в порядке???) — Донхёни, 11:04 утра Что-то случилось? Тебе нужно, чтобы я пошел к тебе домой? Я могу прийти, если тебе это нужно. — Мини, 11:33 утра Я знаю, что ты не болен, и никогда не пропускаешь занятия, так что знай, что я готов драться с Джинхёком, если он — причина твоего отсутствия, или, может быть, я должен сказать Сынёну, чтобы он дрался с ним вместо меня, ты знаешь, что я не настолько силен… — Могу, 2 часа дня Последнее сообщение заставляет его хотеть дотянуться до своего телефона, чтобы сказать Чонмо, чтобы он даже не смел говорить что-то Сынёну. Он не хочет беспокоить своего лучшего друга, когда дело касается Джинхёка, на протяжении многих лет, он уже сделал для него достаточно. Усок закрывает глаза и решает игнорировать другие сообщения, которые он получил от других своих обеспокоенных друзей. Если бы он знал, что его пропуск занятий, чтобы попытаться залечить разбитое сердце, заставит их всех так сильно волноваться, он бы пропустил пару раз раньше, чтобы они не думали слишком многого об этом.

***

— А вот и проклятый столб, — шипит Чонмо, глядя на другую сторону коридора. Минхи проследил за его взглядом и обнаружил Джинхёка, прислонившегося к стене в конце коридора, спокойно разговаривающего с привлекательным парнем, который обнимает Джинхёка за широкие плечи, его волосы доходят до глаз, и Минхи задается вопросом, как он может видеть с такой стрижкой. — Иди ударь его, Мини! Защити честь моего Усока! Минхи бросается, чтобы хлопнуть рукой по губам Чонмо, заставляя его замолчать, оглядываясь вокруг, прежде чем он убирает руку. — Мы даже не знаем, что случилось, Могу, мы просто не можем пойти и подраться с ним. — он игнорирует часть о том, что Усок является собственностью Чонмо, зная, что это гиблое дело. — Я знаю, что мы не можем… — Чонмо молчит всего несколько секунд, склонив голову набок и бурча что-то себе под нос, и Минхи видит, как над головой его друга загорается воображаемая лампочка. — Ты ведь дружишь с этим парнем Ёханом, не так ли? Тот, который получил стипендию из-за тхэквондо, верно? Как насчёт— — Могу, нет. Чонмо разочарованно вздыхает, надув розовые губы и скрестив руки на груди. Минхи закатывает глаза на выходки своего друга. Он ещё раз удивляется тому, что они стали такими близкими друзьями. — Кроме того, я почти уверен, что Ёхан дружит или, по крайней мере, находится в дружеских отношениях с Джинхёком, я видел его с ним и этим парнем раньше. — человек рядом с Джинхёком кажется ему довольно знакомым, но он не может назвать его имя, хотя чувствует, что должен это сделать. — Это бывший Джинхёка, Хан Сыну. — пробормотал Чонмо, заставив Минхи нахмуриться. Мало того, что Джинхёк болтается так много с Бёнчаном, который недавно стал свободным, но он также позволяет своему бывшему парню наклоняться к нему так. Он не может решить, действительно ли Джинхёк настолько забывчив или его дружелюбная персона — это всё актёрская игра и он заслуживает награду самого большого мудака, который ходит по планете Земля. — Я мог бы заставить кого-то случайно столкнуться с ним с чашкой горячего кофе, мы находимся в университете, где всегда найдётся разоренный студент, отчаянно нуждающийся в быстрых и лёгких деньгах. — Чонмо наклоняется, чтобы прошептать ему это на ухо, и по тону его голоса Минхи понимает, что он уже наслаждается идеей привести свой злой план в действие. — Мы не сделаем Джинхёку ожогов второй степени. — Мини, ты не забавный.

***

В конце концов тело Усока протестует, его живот начинает урчать, требуя, чтобы его покормили, и хотя он ничего не хочет есть, он пробирается на кухню. Он разогревает куриные ножки, оставленные Джинхёком на тумбе, и заставляет себя съесть хотя бы половину из них, чтобы остановить урчание в животе. После еды он всё ещё чувствует себя как дерьмо. У Усока нет больших надежд на то, что душ может помочь ему чувствовать себя лучше, но он может попробовать его. Он не утруждает себя сменой одежды из своей комнаты, Джинхёк всё ещё должен быть в университете ещё несколько часов. Он пытается не смотреть на свое отражение в зеркале, но он обнаруживает, что делает именно это. Рука движется вверх к засосу, который Джинхёк оставил на ключице, его пальцы прижимаются к нему до тех пор, пока тихий стон не вырывается из него, и ему сразу становится хуже. Одевшись, он снова идет на кухню, чтобы взять импровизированную вазу с цветами, присланными ему Чонмо, и отнести их в свою спальню, он забыл сделать это накануне до того, как всё это произошло. Усок знает, что неправильно держать своих друзей в незнании, как он делает это, поэтому он, наконец, хватает свой телефон и начинает отвечать, заверяя всех, что он может солгать, что он просто чувствовал себя плохо этим утром. Попросив Чонмо не делать ничего глупого и поблагодарить Минхи за предложение, но отклонить его. Он хочет встретиться с Джинхёком, когда тот вернется, не знает, сможет ли он пережить ещё один день с таким чувством. Его надежды на счастливый конец нигде не могут быть найдены, слабое пламя, которое Чонмо зажёг в его сердце, было потушено небольшим движением Джинхёка, которое он совершил накануне. Но он должен сделать это, как Сынён, наконец, признаться в своих чувствах к нему, он должен сделать то же самое с Джинхёком. Отойти, когда он откажет, независимо от того, как его друг попытается успокоить его, ему не нужно будет делать этого, потому что это то, что нужно будет сделать Усоку. Усок хочет перестать чувствовать себя таким несчастным. Он хочет исцелиться. Хочет быть в состоянии двигаться дальше, ибо его любовь, наконец, увянет, даже если прямо сейчас идея кажется такой невозможной. Он не может оставаться привязанным к Джинхёку всю свою жизнь, даже когда голос в его сознании шепчет, что это может быть его судьбой, с тем, как его глоксиния всё ещё выглядит такой здоровой и яркой на его коже, даже после разбитого сердца. Он снова ложится на свою кровать, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы набраться смелости, которая ему понадобится, когда вернется Джинхёк. Он не может остановить себя, молясь о том, чтобы произошло чудо, чтобы он закончил этот день, плача счастливыми слезами за перемену вместо болезненных, знакомых, рожденных от большего горя разбитого сердца, и он надеется, что это будет в последний раз. Сердце Усока начинает биться быстрее, как только он слышит, что дверь квартиры отпирается и открывается. Он может слышать разговор Джинхёка, и его сердце на мгновение падает, прежде чем он понимает, что Джинхёк разговаривает по телефону, и на самом деле один, он как-то смог поймать имя Хёнбина, так что его мужество не исчезло, пока что нет. Прежде чем он успеет пожалеть о том, что собирается сделать, он встает и выходит за дверь своей спальни, его глаза быстро падают на тело Джинхёка, старший прислонился к спинке дивана, одной рукой прижимая телефон к уху, а другой поднося рубашку к лицу, чтобы вытереть пот с лица. Белых камелий на его бедре достаточно, чтобы заставить Усока остановиться, его грудь напряглась, но каким-то образом он снова двигается, приближаясь к Джинхёку, и, как он надеется, с пустым выражением на лице. — Да, я знаю, Хёнбин, поверь мне, но ты не— — голос Джинхёка заглушается тканью рубашки, Усок сомневается, что Хёнбину удалось поймать то, что говорил Джинхёк. Старший замолкает, когда он открывает свое лицо, наконец осознав, что Усок стоит всего в метре от него. Глаза Джинхёка расширяются, и он бросается, чтобы опустить свою рубашку, даже потянув вниз дальше, чем должна заканчиваться его рубашка, материал растягивается ещё больше. Усок игнорирует то, как его сердце щемит при попытке Джинхёка скрыть свои цветы. Он не знает, чего он ожидал, если бы он не сказал ему, что он расцвёл для Бёнчана, не выпалил, когда он начал видеть своего друга в ином свете, почему он не хотел, чтобы Усок узнал о его камелиях? — Мне надо идти, поговорим позже, Хенбини. — и точно в то же время, как Джинхёк кладёт трубку, прекращая разговор с младшим, Усок может услышать смущённый зов имени Джинхёка с другого конца линии. — Что ты тут делаешь? Разве ты не должен всё ещё быть на занятиях? Джинхёк задаёт хороший вопрос. По вторникам Усок приходит домой через час после Джинхёка, так что прямо сейчас найти Усока в их квартире, действительно вызывает сомнение. Но Усок не хочет давать ему объяснений. — Почему ты прячешь от меня свои камелии? — то, что спрашивает Усок, удивляет и его, и Джинхёка. Он не собирался задавать этот вопрос, он в основном узнает это для большего разрыва сердца, чем он уже собирается получить. Джинхёк дарит ему улыбку, и делает шаг в сторону от дивана. — Что? — Усок сдерживается, чтобы не закатить глаза от фальшивого невежества. Он должен остановиться, вернуться к своему первоначальному плану признания, но что-то уродливое растет в его груди, и это слишком сильно для него, чтобы сопротивляться. Поэтому он тянется к подолу рубашки Джинхёка и дергает ткань вверх, вновь обнажив белые камелии, такие же красивые и болезненные, как в прошлую пятницу. Старший ударяет его по руке, запястье Усока болит и быстро краснеет, поэтому он отпускает его рубашку, и она снова падает, чтобы прикрыть его кожу. Усок смотрит в тёмные глаза Джинхёка, в них настоящая суматоха эмоций, но более сильным является гнев. — А для кого они? — тон Усока холоден, в его голосе нет ни обиды, ни страха, которые он чувствует. Голос внутри его головы кричит ему, чтобы он остановился, отступил назад, перестал класть своё сердце на пол прямо под ногами Джинхёка, чтобы тот шагнул на него и раздавил. Джинхёк полностью поворачивается к нему лицом, возвышаясь над ним, но Усок не отступает. — Что? Неужели я единственный, кто не может скрыть, для кого они расцвели? — Джинхёк скривил улыбку, когда Усок вздрогнул. Он качает головой и обходит его. — Не спрашивай о моих цветах, и я не буду спрашивать о твоих. Усок остается там, застыв на месте, прислушиваясь к шагам Джинхёка которые шли дальше к своей спальне, слышит, как он поворачивает ручку двери, его дверь распахнулась. — Они для тебя. Его голос едва слышен, такой тихий и мягкий, что он уверен, что Джинхёк не слышал его. Его руки дрожат, а сердце бьётся так сильно, что он одной рукой прижимается к груди, прямо к сердцу, как будто это может помочь успокоить его. — Что? — Усок напрягается, глядя на Джинхёка, который стоит в дверях и смотрит на него, нахмурив брови, его глаза смотрят на Усока с такой силой, что младший не может ни двигаться, ни даже дышать. — Что ты только что сказал? Его губы дрожат, во рту пересохло, но он все же находит силы сказать. — Глоксиния, она расцвела для тебя. — Пробормотал Усок, сильнее прижимая руку к груди. Он задыхается, голова кружится, а колени грозят подогнуться. Усок чувствует и знает, что он выглядит слабым, похожим на лист, который вот-вот сдует ветер. Джинхёк оборачивается, но не делает шаг ближе, остается там, где он стоит, его тёмные глаза по-прежнему смотрят на Усока, не показывая ни одного чувства. Усок готовит себя к худшему, или, по крайней мере, он пытается убедить себя в этом. — Я был влюблен в тебя, Джинхёк, с нашего первого семестра, именно тебя я видел в том кафе, в твоём синем пальто и с челкой, почти достающей до твоих глаз, — Усок находит в себе смелось повернуться к Джинхёку. — Я все время видел тебя в кампусе, воображая, что у меня хватит смелости подойти к тебе и спросить твой номер, — он как-то делает шаг вперед. — Именно потому, что я познакомился с тобой, когда переехал сюда, моя глоксиния никогда не увядала. Джинхёк открывает рот, как будто хочет что-то сказать, но Усок делает ещё один шаг и бросается говорить дальше, зная, что он не сможет сделать это, если он позволит Джинхёку прервать его. — С каждым днём я все больше влюблялся в тебя. Ты весёлый, теплый и такой добрый, как я должен был двигаться дальше? — Усок не может заставить себя заботиться о том, как отчаянно он звучит в конце своего вопроса. — Ты заставляешь моё сердце трепетать с каждой улыбкой, заставляешь меня хотеть целовать тебя каждый раз, когда ты смеёшься, с каждым объятием, ты заставляешь меня хотеть прижать тебя ближе и никогда не отпускать, никогда не отпускать твою руку, когда бы ты ни схватил мою. Он бормочет проклятие, когда его глаза начинают щипать от слёз, которым он не позволяет упасть, его цветочная метка горит, но он делает ещё пару шагов, пока не оказывается прямо перед Джинхёком, рука, которую он держал на груди, движется к передней части рубашки Джинхёка, хватая её. Джинхёк не отводит взгляда, когда Усок смотрит ему в глаза, и этого достаточно для того, чтобы Усок продолжал изливать свое сердце и душу для него, потому что, по крайней мере, его слушают. — Но я столько раз проклинал этот цветок. Когда ты встречался с Сыну, даже не подозревая, как мне было больно видеть тебя таким счастливым с ним, слушать, как ты говоришь о нём с такой любовью. — даже вспоминая те месяцы, о Джинхёке и его бывшем парне, у него всё ещё болит сердце. — Каждый раз, когда ты убеждал меня признаться, я хотел убежать и спрятаться, каждый раз, когда ты гладил мою шею, я боролся со своим желанием, чтобы ты остановился или продолжил. Усок делает дрожащий вдох, лицо Сынёна вспыхивает в его уме. — Я плакал у Сынёна столько ночей, когда боль становилась слишком сильной, и он всегда был рядом со мной, я был так глубоко погружён собственное горе, я был слишком слеп, чтобы заметить, что я причинял ему боль. — он чувствует себя очень виноватым по этому поводу. Он хотел бы, чтобы он заметил его чувства и перестал мучить его. Другая его рука сама по себе движется к шее, пальцы прижимаются прямо к центру глоксиниевой метки, которая горит так сильно, что он едва сдерживается, чтобы не застонать от дискомфорта. Глаза Джинхёка, наконец, отводят взгляд от глаз Усока, чтобы следовать за движением его руки, эмоция сияет в его тёмных глазах. Печаль. Усок сглатывает и заставляет себя продолжать говорить, игнорируя то, как его сердце кричит ему, чтобы он просто остановился. — Я был убежден, что ненавижу свой цветок, пока Минхи не помог мне понять, что я ненавижу свою трусость, в конце концов, он оставался таким ярким и здоровым все эти годы, не так ли? — он не ждёт ответа и даже не ищет его, но, по крайней мере, Джинхёк отводит взгляд от своего цветка и снова смотрит в его глаза, печаль, смешанная с чем-то похожим на жалость, — это то, что Усок не хочет видеть. — Я собирался признаться в тот вечер, когда мы ходили в кино, но как я мог, когда увидел, что ты обнимаешься с Бёнчаном весь фильм и после? — вспоминая, как его мужество было оторвано от него благодаря этому смуглому и красивому парню, заставляет Усока почти потерять его ещё раз, но он качает головой. — Я собирался попробовать ещё раз в прошлую пятницу, но потом увидел твои камелии, цветы, которые, я уверен, не для меня, нет, когда ты в основном стал неразлучен с Бёнчаном, который идеально подходит под их значение. Он боится, что перестанет дышать, если это будет продолжаться, слёзы, с которыми он боролся, наконец, побеждают и катятся по его щекам, затуманивая его зрение, когда он смотрит на Джинхёка. — Я так устал от того, что моё сердце разбито, что мои надежды разбиты, а потом разрушены, есть только то, что я могу принять, и я достиг своего предела, поэтому, пожалуйста, просто отвергни меня, скажи это мне в лицо, чтобы я мог попытаться двигаться дальше. — он умоляет, его голос так слаб, что он знает, что ему должно быть стыдно, но он не может найти в себе силы почувствовать это. Джинхёк глубоко вздыхает, его руки медленно поднимаются вверх по от боков, где они висели, и поднимаются к лицу Усока, большие пальцы смахивают слёзы с нежностью, которая заставляет Усока всхлипывать, потому что даже сейчас его сердце трепещет от его прикосновений, всё ещё согревая его изнутри. — Мне очень жаль. Красная глоксиния на его коже болит, болит так, как никогда не болела раньше, так, как он никогда не мог себе представить.