Good night, my friend.

      Стар Баттерфляй с детства живёт в синем. Мама Мун его обожает, а здесь это самое главное. На Мьюни монархия, и это радует и Ривера в синем фраке, лишённого забот благодаря любимой жене, и народ, привыкший к многолетней традиции, и музыкантам, чей хлеб останется у них навсегда, да и саму Мун, подбирающую лишние юбки и и синие ленты каждый день, всё вполне устраивает. Синие бантики, синие босоножки, синяя форма прислуги и глубокие небесно-чистые, синие, нет, даже синющие, как озеро в середине февраля, глаза матери – всё вокруг маленькой и любопытной девочки голубело, сияло и успокаивало, что безумно шло малютке, гуляющей по дворцу в одиночестве в поисках приключений. А это значит, что и сама Стар ничуть не против сапфирового браслета, подаренного кем-то из гостей замка.       Но она категорически против предательства, которое веками вьётся в их доме ипомеями* и пахнет хлоркой. Потому что синий – цвет верности**, а ипомеи очень красивы и живут один год.       Недавно начало казаться, что жизнь налаживается. Ей снились облака, самолёты с поцелуями и бенгальские огни, а ещё она вспомнила, что её друга из снов зовут Марко Диаз, он просто рубаха-парень, её самый-самый лучший друг, умеющий всё. И он ей нравится. Точно.       Но то, что творится сейчас, пугает даже после кошмаров с болотом и кристаллами.       Семья оказалась поколением грязных самозванцев и лжецов, захвативших трон и уничтоживших истинных Баттерфляев из-за искренней любви прямиком из детских книжек в красивых сапфировых обложках, которые ей читала мать, положив чужую палочку на колени.       А ещё её предал Марко Диаз, а она даже не может пошевелиться от горечи, разрывающей сердце. ***       Он монотонно делал это каждую чёртову ночь, целуя Джеки. Вообще, Джеки милая, но так отвратительно лишать счастья принцессу Мьюни, пусть и бывшую, может только отъявленная предательница и лицемерка.       Вот только лицемерит здесь не она, потому что ей никогда не было дано обещание находиться рядом всегда. Её одноклассница никогда не рассказывала главный секрет готовки начос, не мирилась чуть кривым мизинчиком, не спорила на тонну горького шоколада и не засыпала за геометрией, уткнувшись лицом в учебник. Она вообще не могла себе позволить кучу приятных вещей, только потому что просто-напросто не была её лучшим другом.       Джеки никогда не влюбляла Стар в себя. А вот у Марко наглости хватило. Особенно обидно, что у него это получилось случайно. ***       Парк. Вечер. Под фонарём среди синих очертаний деревьев стоят друг и лучший друг. Шорох нового костюма и яркий блеск бирюзовой юбки в пол. Поцелуй, который даже немного не похож на дружеский. Все всё видят, все всё понимают и всех всё устраивает. Ну, почти всех. А те глупые влюблённые волшебницы, кому что-то не нравится, сейчас вновь пробегают потускневшим взглядом по экрану зеркала и искоса наблюдают за светлой слезикой на правой щеке. Слишком мало самообладание, которому её с пелёнок напрасно учит синеглазая мать и слишком велико обычное человеческое желание быть на чужом месте. Неуместно зелёное, первое её злое заклинание, пущенное из палочки, слава Мьюни, пролетает мимо них. Мимо него, если быть точнее. Марко вздрогнул, немного испугавшись, но позже продолжил самозабвенно целовать мечту детства, забыв о страхах и подругах. Ей казалось, что он отчасти делает это назло, будто говорит: "Ах, упустила меня, значит? Посмотри, как нам хорошо, как я её люблю, не бойся! Я же не боюсь твоей магии, которая меня чуть не убила, вот и ты не бойся того, что уничтожает тебя изнутри каждый день! Смотри!". Стар сидит на холодном могильном камне с Дженной, несущей какую-то пургу из пыльной книги, и мечтает свалить отсюда навсегда. С этого света, желательно.       – Ты ведь не против, Стар? Не обиделась?       – Нет, ничуть, Марко. Всё в порядке, забудь сегодня про меня и повеселись хорошенько! Не упусти свой шанс сегодня, Диаз. Удачи! – и отпускает его, потому что она ничуть не против счастья того, кто стал самым дорогим человеком в её жизни.

***

      Дворец. Синяя накидка в пол. Учебник этикета для юных леди и кого-то там ещё. Стар пытается убедить себя в том, что эта тётка не такая нудная, потому что, слушая её, ей легче отвлечься от снов (?), которые кажутся более реальными, чем окружающая действительность. Если бы все её проблемы решались правильной последовательностью пользования столовыми приборами, то жизнь стала бы значительно проще. Потому что после урока она пойдёт помогать Эклипсе снимать гобелены прабабок со стен коридоров, вешая на их место в новом замке фрески Глабгора из его прошлого. Они поговорят об участившихся конфликтах русалок и сёрферов, Эклипса опять попросит рассказать обо всём, что Стар выучила за свою жизнь, потому что преподавать у бывшей королевы монстров пока никто не отваживается. Баттерфляи говорят о мизинчиках, детях и политике, усложняя темы с каждым днём и умудряясь не менять их годами. Иногда Стар кажется, что она остаётся на троне и при обеих Баттерфляй, и при прямой полноправной наследнице. В такие моменты волшебница ловила себя на мысли, что становится чертовски похожа на предыдущую владелицу короны. Потом она посетит деревню матери, отчитываясь за оценки и, завравшись окончательно, скажет, что у Эклипсы всё замечательно, а у неё самой всё ещё лучше. Мун весьма проницательна и теперь не так занята, поэтому, пока Ривер на рыбалке, они обе поплачут о чём-то своём, обнимая друг друга. Стар станет чуточку легче, но она всё равно чуть-чуть погрустит в пустом полуразрушенном замке в компании ёжика-ночника, пока будет заспыпать, проваливаясь в неизвестность.       Когда Стар, чуть ли не умываясь слезами, увидела сто пятьдесят четвёртую версию той дурацкой вечеринки, она поняла, что больше не может это так оставлять. Хватит. Она устала терпеть и хранить верность тому, кто в ней и так не нуждается. Когда принцесса, пусть и бывшая, послушна – это хорошо. А когда терелива – ещё лучше. Если бы Стар ещё и смирение осилила – было бы вообще замечательно. Вот только как раз в момент его отработки жалкие остатки самообладания полетели к чертям. Потому что любовь всей её жизни снова целует Джеки. И потому что она очень и очень против.

***

      Фланелевая пижама с пингвином не греет, как обычно. Если быть точнее, она не греет совсем. В приоткрытое окно врывается ветер, распахивая ставни и отбрасывая аквамариновые шторы в разные стороны. Губы слегка посинели, а бледные пальчики дрожат от холода. Да, ей давно не снились такие ужасные сны. Послевкусие пережитого чувствовалось ледяной водой за шиворотом. И, нет, это не было свадьбой Диаза, на которую её не позвали, как колдунью в сказке про спящую красавицу. Всё было плохо, даже очень. Так, что хотелось биться головой о стену и кусать уголок подушки, сглатывая слёзы в темноте.       Просто он опять умер у неё на глазах. И снова по её вине.       Только в этот раз она сама это сделала. Уничтожила неустрашимого Марко Диаза своими же трясущимися руками.

***

      Море обвивало икры, лёгкими волнами ударяясь о их ноги. Подол её пляжного платья совсем намок, а на его подвёрнутых брючинах после нескольких волн осел песок. Светлый локон щекотал уголки губ и лез в лицо, выбившись из чуть влажной причёски. Смуглые мягкие пальцы, убирая волосы, огладили щёки, прикрытые аквамариновые глаза, расслабленную линию губ. Веснушки на её божественом теле смотрелись под луной как-то особенно изящно. Так, как только у неё и больше ни у одной девушки на свете. Кулон из ракушки лежал на груди, вздымаемой шумным дыханием. Карий взгляд туманно скользил по этим веснушкам, по узким плечам разглядывал верёчочку на её шее сквозь пелену неизведанно-прекрасного чувства, назвать которое безответным уже было нельзя. Оба улыбались, словно увидев перед собой богов любви и спокойствия. Так, чёрт возьми, счастливо, что, казалось, в мире нет ничего, кроме луны, моря, песка и них, ласкающих друг друга горячими губами. Медленно, плавно, не торопясь и насыщаясь понемногу. Так, как это делают все влюблённые. Взрослые самостоятельные люди, сказавшие друг другу правильные слова в нужное время и в нужном месте.       Так, как ты никогда не сможешь его поцеловать, потому что детство навсегда останется в тебе запахом клубничных конфет, звонким смехом, пыльными гобеленами тётушек и верой в чудеса любви. Потому что это всего лишь Стар – сокрушительница монстров и лжепринцесса Мьюни. Не богиня любви с томным взглядом из-под ресниц. И даже волшебная палочка с новеньким летательным заклинанием, придуманным вчера от скуки, этого не изменит. Хоть изплачься до конца, изойдись яростью и печалью, разрушь целый мир – ничего не изменишь, не перестанешь нервно сглатывать предательские слёзы, подглядывая за ними из-за кустов, как первоклассница. Потому что ты – не Джеки Линн-Томас.       Потому что лучше утопиться в синеве этого вечера, чем пытаться забыть всё и быть счастливой. Или утопить всё, что давало тебе поводы жить раньше, захлебнувшись в собственной обиде и ярости.       И этим всем в её существовании был тот, кто сейчас, подвернув брюки, целовал бледные пальчики на ногах девушки, которой можно только родиться. Не стать, а являться и быть. Магия нетерпеливо дрожала в хрупкой ладошке, щекоча кончики пальцев, а тонкие губы шептали начало летательного заклинания.

***

      Синий луч прорезал небо и чиркнул по морской воде, отозвавшейся миллионом солёных капель. Джеки испуганно отскочила в сторону, упав в сырой песок. Обездвиженное тело Марко стремительно поднялось и направилось, ведомое холодной рукой, куда-то вдаль моря. Стар, подняв себя над водой другой рукой, понеслась за парнем. Слёз уже не было – высохли от встречного ветра.       Друзья зависли над самыми волнами, чуть касаясь их пальцами ног. Вода оказалась теплее, чем ожидалось.       – Что происходит, Стар?! – не кричит, лишь уставился на неё своими идиотски родными глазами. Лучше бы покричал. В ухо. Встряхнул бы, подёргал за волосы. Но он просто готов слушать. Как будто ему тут сказку расскажут, или начнут ныть про мать и бесконечную череду обязанностей. Было бы неплохо.       – Я хочу тебя убить, потому что я очень устала. От всего, понимаешь? И от твоего постоянного – слышишь?! –постоянного присуствия в моей жизни в том числе! – её голос дрожит и немного портит эпичный момент, кормя демона печали новыми эмоциями. Демону это, кажется, нравится, потому что ещё чуть-чуть и она сорвётся на плач.       – Зачем? Что случилось, боже, Ст... — голос глухнет под напором бледной ладони, накрывающей губы, уже начавшие дёргаться. Тихоня-Диаз становится нервным. Удивительно.       – Потому что ты уже убил меня. И я хочу отплатить тебе тем же. И тонкие пальцы твёрдо толкают повисшее в воздухе тело в грудную клетку.

***

      Вода проникла везде. Под футболкой образовался пузырь, сапфировый браслет под собственной тяжестью соскочил с запястья и медленно поплыл на дно. Туда же – вглубь моря падает заколка. Волосы, освободившись, тянут голову куда-то в сторону. Пальцы всё ещё щекочет заклинание.       Он удивительно спокоен. Плачет только, да только слёзы теряются в морской воде, их не видно за пеленой сожаления. Это бесит. Он ведь должен бояться, чёрт возьми! Инстинкт самосохранения, ненаглядная Джеки на берегу, желание жить, в конце концов! Почему ему не страшно? А кто его знает. Он говорит что-то. Кажется, про дружбу, любовь и про ошибки. Стар не знает, она не может разобрать что-то по пузырькам воздуха. Ругается только, потому что он ещё может, если перевернётся и оттолкнёт её, выплыть. Вот только он её не боится, он ей верит. Как будто думает, что это просто очередное приключение, привычно хватая подругу за руку, погружаясь всё ближе. Не ненавидя. Любя.       А синева всё ближе и ближе. Как и сама смерть.       Голова раскалывается. Мысли смешиваются в кучу, лица обоих искажает гримаса боли. Летние кеды, от воды став кандалами, тянули вниз.       – Почему же ты не боишься меня?       – Потому что верю, Стар. Верю и люблю.       – Больше, чем Джеки?       – Больше всех на свете. Руки сжимаются, и мир погружается во тьму.       Жгучий привкус соли на языке запивается чуть тёплой водой с прикроватной тумбочки. На подушке и щеках виднеются дорожки от слёз, а сапфировый браслет исчез навсегда.       Побелевшие пальцы, вцепившиеся в простынь, пропахли морем и горьким шоколадом.