Good night, my friend.

      Стар ликовала. Кошмары прекратились, и теперь снов не было совсем. Ночник блёкло горит всю ночь – теперь некому выключить его в середине ночи, хозяйка комнаты самым безмятежным из снов. Ни пятен, ни бликов, ни пугающих звуков, всё тихо, абсолютно безэмоционально, а потому предельно честно – никто не кричит, не давит на жалость и не провоцирует. Нет ничего, кроме бесконечно-чёрной невесомости, спокойствия и пустоты.       Раздражало одно: в мозгу засела невообразимая тоска. По друзьям, по измерениям, по Марко... Да, пожалуй, особенно Стар скучала по нему. Поначалу бездействия совсем не было слышно, но с каждой ночью оно действительно на нервы всё больше и больше, пока не разрослось до объёма вселенского уныния. Оно давило на всё хорошее, что было в её сердце, проникало в мысли, сбивало с толку. Но что-то из темноты ей шептало, успокаивало, гладя по светлой голове: жди, не торопи события, потерпи. Осталось совсем немного, и вы будете вместе. Поверь, оно того стоит, – и она была готова не видеть сны до конца своих дней, как бы ни было тошно по ночам. Ради Марко. Ради них двоих.       Ночь: какая она? Некоторые хищники ответят, что не могут спокойно спать под луной: добыча может потерять бдительность, значит, есть шанс плотно поужинать. Они охотятся, прислушиваются и принюхиваются, пока травоядные, одолеваемые, наверное, уже опостылевшим страхом, прячутся в свои норы, дупла, щели, зарываются в листву и теряются в пока ещё тёплой земле. Могут ли они спать, когда в считанных метрах бродит их смерть или их не заботят ценности жизни, не волнует риск потерять своих детей, свой дом? Могут ли спать хищники, когда голод ведёт их в поле, в лес, когда выводок пищит, прося тепла и еды?       Природа заставляет кровь стыть в жилах, а потом пускает её бежать, плясать по венам, стучать в виски и бурлить в капиллярах. Человек отказался от этого добровольно, так на что же похожа его ночь? Возможно, у самых счастливых это стакан молока с печеньем, уютная пижама, старенький плед с хорошей книгой и объятия самого любимого человека. У кого-то ночь отражает тусклый свет городских фонарей, однообразную какофонию клубов с доступными девицами, приторные коктейли чёрт пойми из чего? Быть может, она выглядит как полёт мысли, внезапное вдохновение, как невероятная работоспособность наедине с чашкой горьковатого кофе, или как шпаргалки, учебники и билеты, билеты, билеты... А что, если ночь есть тихий ужас, мрак, худшие кошмары, одиночество? Или, быть может, она олицетворяет лунный свет, прохладу, бесчисленные звёзды и дарует долгожданный покой? Надежда или удручённость, занятия любовью или сеансы самобичевания, крепкий сон или беспокойное бодрствование? И лишь одно может объединить все понятия: ночь – это темнота, чёрнейший глубокий мрак, после которого обязательно встаёт солнце.       У Марко Диаза ночь стала борьбой. Со страхами, с чувствами, с цветом... С собой. Он чертовски устал спать, как бы парадоксально это ни звучало. Но Марко с упорством мазохиста каждый вечер, чуть не плача, вновь закрывает глаза и погружается в кромешную тьму. И только надежда удерживает его от прыжка с ближайшей высотки.       Там, в его худшем кошмаре, нет абсолютно ничего, потому он стал самым страшным в его жизни. Пустота чертовски пугает, заставляет сомневаться во всём, что когда-то происходило. Он уже устал считать случаи, когда чуть не потерял всего себя с воспоминаниями, опытом и именем. Во тьме никогда ничего нет. Но однажды он наткнулся на стену, и всё изменилось.       Зажечь ежа и потушить главный свет. Задёрнуть шторы. Сесть на кровать, выпить воды, сбросить тапочки-зайчики. Иногда можно немножко всплакнуть, только тихо-тихо и совсем чуть-чуть, а то наутро заболит голова, поплывут глаза, или, того хуже, прибегут слуги Эклипсы. Но лучше, конечно, просто погрустить, а потом подумать о чём-то приятном. О мороженом, о Марко, о магии и о друзьях... Ой, подождите, теперь в её жизни не осталось почти ничего хорошего? Какая жалость! Тогда подумаем о родителях — они хотя бы живы и всегда будут рядом. Хотя слишком долго думать о них тоже не надо, а то... Наконец, лечь, укрыться сотней одеял – в замке очень и очень холодно, Глабгору так лучше спится –поглядеть на ежа немного, незаметно для себя уснуть. Ну же, скука, где ты? Куда же подевалась привычная безысходность? Кстати, какое сегодня число? А не всё ли равно?       От стены веяло могильным холодом. Он мог пробраться лишь наощупь, но так ни до чего не дошёл, потому сел, прислонившись, и больше не вставал.       Думалось плохо. Мешали страх и безвыходность, в голову лезли навязчивые тревожные мысли. Отвлечься не получалось: как только Диаз понял, что забыл, сколько будет семью четыре, какой формы земля и почему трава зелёная, Марко решил забыть вообще всё, что когда-то связывало его с внешним миром. Хотелось плакать, и он себе разрешил – всё равно этого никто не увидит. Даже он сам.       – Марко! Марко Убальдо Диаз! Ма-а-арко-о-о-о! – кричи, кричи, кричи, Стар, хватит терпеть! Страшно, больно, тоскливо. Она не знает, что с этим делать – никогда не сталкивалась с подобным – потому остаётся только орать во всё горло. Мухи-мысли путаются, высасывают всё доброе, светлое, забирают жалкие остатки разума, отдирают с мясом самое дорогое из её сердца. Но она Стар Баттерфляй, а Баттерфляи никогда не отдают своего без боя. И она будет бороться, пусть и яркость мира заменила серость и тьма.       – Марко! Марко Убальдо Диаз! Ма-а-арко-о-о-о! – ставший родным голос прорезал мрак. Он звучал откуда-то из-за стены. Последние слёзы стекли по щекам – больше он не заплачет. И пусть в голове серая каша комочками, а вокруг лишь чернота – теперь он всё сможет. Ведь она его помнит.       – Стар! Стар, я здесь, за стеной! Иди на мой голос!       – Тут, блин, офигеть как темно! В глазах рябит, я иногда вообще теряюсь!       – О, да ты теперь ругаешься! Слышишь меня, Стар? Сколько будет семью четыре, а? Я забыл, представляешь?! – смеётся, потому что чувствует: она рядом. Вспомнилось всё, а особенно вовремя уроки карате в Эхо-Крик. Отойди, я ломаю стену! Э-эх!! – кажется, в ноге что-то хрустнуло, а взгляд блекнет, в ушах, как помехи старого телевизора, шипит воздух, но оно того стоит – в его руке маленькая прохладная ладошка, которую он не спутает ни с чем, хоть выколите ему глаза.       – Марко!       – Стар! Смотри, как ярко!       – У меня глаза слезятся. Не отпускай мою руку, Диаз, а то я тебя укушу.       – Ни за что, Стар. Ни за что. И мир погрузился в белый-белый-белый свет.