Доверие

— Деревья сакуры скоро будут у нас! Не взрослые, конечно, но к весне я попытаюсь их вырастить! — довольно хлопнул в ладоши Шодай. Папки, рассыпанные им в хаотичном порядке, спрятали послание от Мадары, и очень вовремя, потому что новости, описанные там, напрочь смели бы его по-детски очаровательную радость. Тобирама, сидевший на другом конце стола, медленно поднял на брата утомлённые вишнёвые глаза. Но это утомление было приятным, рутинным, не сравнимым с тем, что накрыло его неделю назад, когда вся деревня и кланы были под его ответственностью, а брат — почти под крышкой гроба. Он провёл тогда такую проверку среди своих приближённых, что сейчас впору было ждать и своего отравления: ещё чуть-чуть и неокрепшая деревня не выдержала бы такого давления изнутри. Подумать только, так писал ему Мадара! Тобирама чисто из вредности рвал его послания и даже не вспоминал о нём всё это время. Убеждая себя, что со старшим братом теперь всё замечательно и такого больше не повторится, альбинос позволил себе хоть немного расслабиться (перенаправить стресс на одну розоволосую мишень), ослабить поводок на горле, концы которого старейшины так старательно затягивали, и даже проигнорировать всю ту чушь, что не исторгал бы из себя старший брат. Это одна из причин, почему Сакура Харуно живёт в деревне на правах подруги семьи и обещания по поводу каких-то там вишнёвых деревьев — на фоне, вообще-то, приближающейся войны — оперативно выполняются. А кто это всё выполнит? Конечно же Тобирама. Хаширама ведь — вдохновитель, энергобатарейка, фонтанирующее идеями нечто, но сам он мало что может сделать, вот прям не просто красиво распланировать, а взять в свои руки и сделать: ему не хватает банальной усидчивости, что ли, и чуть-чуть памяти. Тобирама знал это с детства и покорно принял свою участь: он его и правая, и левая рука, и мозг. — Вау! — это могло бы прозвучать натурально, если бы не каменное лицо и искривлённые в усмешке тонкие губы. — Ты ещё не распорядился, чтобы в восточной стороне оставили место для сквера с этими самыми деревьями, и ещё не вырастил их, и не факт, что у тебя получится, садовод, — Тобирама не грубый, он просто подустал: на лице Хаширамы нет и следа похмелья, оттого и слишком много мыслей на языке — не дай ками заскучает, задумается и выдаст очередную порцию. Старший Сенджу уже открыл рот, но вместо ожидаемой тирады лишь показал младшему язык. Вероятно, это имело посыл: «Как можно быть настолько безучастным к столь важному событию, брат? Наша деревня не только разрастается вширь и принимает кланы, она ещё и становится красивой! Я своё обещание, между прочим, сдерживаю!» Альбинос полностью проигнорировал выпад, сделал себе в голове пометку «распорядиться за территорию под эту несчастную аллею» и продолжил педантично раскладывать подписанные документы в папки — его половина стола была чистой даже от пыли. Шодай, ненарочно протерев рукавом серого свитера кофейный след, вздохнул (ну, мокро и мокро) и положил подбородок на согнутую в локте руку: — Кстати, брат, а ты не знаешь, что там с Сакурой-чан? Мито упомянула как-то вскользь, что ночью кое-что произошло, но я всё ещё не могу понять: к этому причастен тот мальчишка, которого ты час назад..? — Домогался по пьяни. Забрела чуть ли не в лес и нашла одного красноглазого оленя, — перебил альбинос, как будто произошедшее ни капли его не тронуло и не интересовало; смешно, ведь это было не так, иначе палец о палец бы не ударил. — Всё в порядке. Я на стройку, приходи как разберёшься. Кстати, ты забыл вчера рассказать ей про свой сюрприз. — Ой, точно! Можешь сделать это вместо меня, а то я тут… э-э… надолго. Ах, эти грустные карие глаза — когда-то они сумели разжалобить даже маленького Мадару. Но мужчина в ответ лишь передёрнул плечом и молча покинул кабинет. Почти сразу, как за ним захлопнулась дверь, Шодай задорно покачал головой и закусил губу, чтобы не улыбнуться. Какой у него брат джентльмен: и до дома даму проводит, и её обидчика тонким слоем размажет, и весть благую принесёт… Эмоциональные качели, на которых сейчас так увлечённо катался его отото, вызваны тем, что, вероятно, через толстую броню его доверия Сакура Харуно наконец-то пробилась — и это пугало его. Слишком уж много событий произошло за маленький отрезок времени, он не мог всё — и всех — отследить. Даже если Сакура недоговаривала о своём прошлом (пожалуй, имела право: она не пленница на допросе), то хотя бы не врала о намерениях: целительная помощь была искренняя и бескорыстная, а жить в Конохе она, кстати, решила не сама, а после долгих разговоров с Мито. А ещё она Шодаю банально понравилась. Тобирама тем временем прислушивался к Токе, охранявшей медика, наблюдал за её работой и делал в уме пометки. Хаширама как никто другой знал подход своего отото: тот складывал своё мнение и мнение чужих людей, разбирал их, как конструктор, по составляющим: внешность-способности-характер-цели-планы, и анализировал. И никому итог не сообщал — всё понималось по его поведению. Тоби любил сложности и сам был человеком не простым. С женщинами мудрил особенно. Понравилась ему как-то одна вспыльчивая девчонка: ещё лет в пять, когда Итама и Каварама привели её в дом поиграть. Тобирама сказал, что у неё блаженная улыбка (тогда ему казалось, что это комплимент), а та в ответ выбила ему молочный клык. Это была любовь! Только где сейчас эта маленькая женщина… Погибла восьмилеткой на задании, вместе с Каварамой. Хоронили в закрытых гробах. С тех пор, спустя несколько одноразовых мадам на одну ночь, безвкусных и глупых, цитируя брата, «посредственностей», единственной женщиной в его близком окружении осталась Тока. Они иногда могли переспать, но не от страсти или большой любви — это дружба, под каким углом не крути, потому что Сенджу не цепляла той «блаженной улыбкой» или чем-то ещё. Тобираме почти тридцать, но он ещё не вполне понимал, что такое любовь. Может Хаширама сумасшедший, но ему точно не повиделось некое напряжение в отношениях брата и одной розоволосой куноичи. Слишком самонадеянно было считать, что одинокая медик так быстро и крепко привяжется к Конохе и незнакомым людям, пережив, очевидно, много потерь, — и всё пройдёт именно по тому сценарию, какой представился Хашираме в голове… Может это произойдёт, а может и нет. Никто не будет сводить их насильно, и Хаширама не хочет отдалить от себя обоих: они нужны ему, нужны оба, как команда, как опоры для деревни. Сейчас особенно важно ценить время, проведённое вместе. Шодай тяжело вздохнул и, встав с кресла, уставился в вымытое окно, за которым открывался чудный вид: свежие здания с крышами, общающиеся шиноби из разных кланов, дети, играющие в догонялки в удобных хакама и рубашонках. Прыгают, как солнечные зайчики, туда-сюда. Пепельная макушка младшего брата идёт мимо них, останавливается на мгновение, чтобы не столкнуться с девочкой в платье и убегающей от неё кошкой, и топает дальше. Даже издалека Тоби всё такой же невозмутимый: его тяжело вывести на эмоции, спровоцировать или заставить играть по чужим правилам. Поэтому в деревне его не любят — любят его мозги и смекалку, а вот когда он открывает рот, нарочито вежливый и прохладный, зачастую оттуда летят занудствования или претензии, благовидно прозванные «наставлениями». Сложный человек. Тяжёлый, но им любимый. Чуть позже Первый Хокаге обнаружил среди завалов позабытое послание от Мадары: за то время, пока он был отравлен, его друг продолжал общение с главами деревень и изучал настроения в каждой из них — это была его первая миссия. Результаты оказались неутешительными: помимо того, что Учиха подтвердил общую теорию, что отравителями действительно были Акасуна (пропитали мирный контракт и чернила ядом! немыслимо!), так он ещё успел прирезать их главу, прежде чем направиться домой, мотивируя это тем, что тот «ублюдок ещё похуже Тобирамы, такого надо ликвидировать сразу!» — и тем, что каге смертельно недовольны наличием у Конохи трёх хвостатых. Да, у них действительно были двухвостый, восьмихвостый и девятихвостый, только первые двое запечатаны в потерянном сокровище Облака — Красной Тыкве, но, тем не менее, Коноха-то не собирались организовывать очередную войну! Мито не ради этого заключала демона в себе!

«…Они открыли охоту на остальных хвостатых, и если поймают их, не будут сидеть на месте. Мы им как кость в горле.

А я тебе говорил! Даже твой тупой брат понимал меня и соглашался с моими словами! Их самих надо истребить!»

«…И не строчи им письма: старичьё всё равно слушает лишь тараканов в своих головах.»

Шатен остервенело потёр закрытые веки, царапал кожу ногтями, еле сдерживался от крика. В конце концов просто зажал рот, издавая громкое мычание. Почему всё так сложно? Почему эти люди не хотят разговаривать по-человечески?! Просто немыслимо… Он мог бы продолжить уговоры остановить отлов, но уже понимал, что это пустая трата слов. Песчаный исполнитель — Акасуна — мёртв, провокаторы в шоке. Мадару «мягко» послали домой. Надо его всё-таки послушать: он в человеческой ненависти понимает больше: механизм уже заведён. Давно. С первого собрания.

«…Надо их опередить!»

— размашистая приписка в самом конце.

«Ой! Додумался, блять! Хорошо, что Мадара не Хокаге, — мелькнула крамольная мысль, и шатен, сделав глубокие два-три вздоха и отняв руку от рта, тут же поспешил себя поправить, — он не оставил бы нам времени окрепнуть и сразу поддержал конфликт. Ками, прости! Неужели это единственный выход? Сколько у нас осталось времени? Полгода, год? Три? Их мало найти — их надо поймать, запечатать. Фуин-мастера не из клана Узумаки очень малочисленны, если вообще существуют; нужно поддерживать влияние в Стране Водоворота…»

***

После произошедшего ночью Сакура и младший Сенджу молча шли в поместье, хотя каждого так и подмывало спросить: «Что ты тут делаешь?» — да и в целом прояснить ситуацию. Улица безлюдная, ветер холодный — лез под одежду, облизывал разнеженную от домашнего тепла кожу. На Тобираме одна тонкая водолазка, штаны да открытые сандалии; по мощной шее неуловимо бегали мурашки, да и в целом состояние смешанное: не сразу, но он заметил, что вышел из дома без единого куная, даже без хаппури. Вышел — непонятно зачем. Вероятно, поостерёгся доверять ушедшей в ночи куноичи, знающей, что охрана уже распущена Хаширамой. В день, когда ей был поведан секрет об исполнителях покушения, выйти куда-то — преступление. Сакура вертлявая, как змея, но всё-таки не такая глупая. Не шпионка. Ведь так? Шпионы умеют сливаться с толпой, а не привлекать всеобщее внимание своими способностями — это было бы глупо. Или нет? Девушка жила рядом почти незаметно, не мозолила глаза, даже её водно-земельная чакра ощущалась сенсорными рецепторами фоном. Но стоило ей оказаться среди людей — было тяжело спрятаться, укрыться от чужого внимания. Он видел, как ей неловко: часть её определённо жалела о том, что спасла Хашираму в ту ночь. Тобирама, будь он на её месте, не спас бы — отвернулся, услышав о чужой беде, и поспешил бы уйти, чтобы не навлечь на себя свою. Впрочем, ради билета в новую жизнь постарался бы. Может, всё гораздо проще? И в Сакуре Харуно нет никакой загадки? Он видел людей, поломанных смертями и войной. Они выглядели гораздо, гораздо хуже. Может, эта маленькая женщина была просто сильнее их всех. Услышав посторонний голос, Тобирама нахмурился, привычно заглушая чакру. Сакура словно нарочно нажила себе проблему: трудно представить, смогла бы справиться с трезвым, но с пьяных взятки гладки. Тот факт, что на гостью поместья Сенджу чуть не напал какой-то сопливый Учиха, взбесил Тобираму сильнее, чем он сам ожидал. Красноглазых не пугает грубая сила: они сами любят поиграться, поддаться, а потом захлопнуть капкан иллюзией. Они привыкли играть бесчестно. Девушка оказалась достаточно сильной, чтобы противостоять мужчине, но если бы это произошло не на его глазах, клан бы встал на безапелляционную защиту своего представителя. Ругайся сколько влезет своим грязным языком — отсекли бы в любом случае. На пути назад они не встретили никого. Светила молодая луна и дул ветер. — Зачем вы ушли так далеко от поместья? Сакура прижала руки к груди, пытаясь согреться в своём тонком кимоно, и чуть хрипловато, из-за долгого молчания, ответила: — Ни за чем, просто я люблю ночные прогулки. Забрела случайно. Надо было ожидать, что такое может случиться. Спасибо, господин, что помогли. Благодарила за то, что он оказался рядом в нужный момент и спас её положение. — Подобное уже случалось? — не то, чтобы это та самая информация, которая была ему необходима, но хотелось подтвердить догадку: у девушки не дрожал пульс, она была абсолютно спокойна, удивительно спокойна для её положения. Красивых и одиноких обычно используют, не спрашивая дозволения, потому что их некому защитить. Сакура ответила быстро: — Не раз. Не самый приятный опыт, но и не самый отвратительный. И, если что, я имею ввиду именно попытки. И обычно я не принимаю чужую помощь в том, чтобы как следует отделать каких-нибудь придурков. — Что же вы назовёте самым отвратительным опытом? — попытка наугад, наудачу, вслепую. Мужчина даже не предполагал, что Сакура и вправду ответит, но она только и шепнула: — Война. Он хмыкнул. Ему, буквально выросшему на поле боя, это почти родное понятие, надоевшее до оскомины, да, мерзкое, но привычное, со временем уже слегка потерявшее смысл и важность. Воевать — легко. Вот проигрывать тяжело — самый отвратительный опыт из всех, что только можно представить. — Воевали? — А сами как думаете? — Я думаю, что это не ваше. Он совсем не ожидал, что она обидится. Но это произошло: Сакура повернулась, смерив его сердитым взглядом, и дальнейший путь прошёл в тяжёлом, неловком молчании.

***

Сакура выслушала извинения с болезненным смятением в душе. На побитом парнишке из клана Учиха места живого не было, и он оказался моложе, чем чудилось ночью из-за хрипоты голоса. Вечно молодой, вечно пьяный… Было неловко понимать, что у этого всего действа были свидетели (охрана снаружи, привет, как дела). — Я прощаю тебя, идиот, выпрямься уже, а то спину прихватит, — розоволосая чуть не за шиворот заставила брюнета выпрямиться. Осмотрев бегло лицо, симпатичное, но опухшее и в кровоподтёках, устало вздохнула и приложила пальцы к его лбу. Зелёное сияние заставило шиноби болезненно зажмуриться, по-кошачьи отфыркиваясь от прикосновения, а после пришибленно заморгать блестящими чёрными глазами: вот так легко можно сбить с толку любого Учиха. — Зачем вы это делаете? — прошептал он, мучительно краснея ушами от стыда. Он знал о том, что его организм не принимает алкоголя, но выпил на чужом дне рождения и вот — последствия. А его ещё и лечат. — Надеюсь, урок ты сегодня действительно извлёк. Я правда прощаю, но если ты нас обманул и это повторится с какой-то другой девушкой, я лично тебе причиндал отрежу. Держи мазь — накладывай повязки и меняй три раза в день. Чего уж тут, она слишком добра к смазливым несчастным мордашкам. Принцесса Сенджу-Узумаки бы не оценила, поэтому и рассказывать ей о произошедшем медик не стала: переоделась в кремовое рабочее кимоно, заплела пучок волос и побежала работать. Её нагружать физически, несмотря на показанные ранее возможности, не стали, зато вручили банку с краской и указали на оконные рамы, фундамент… Работа в компании уже знакомых юных помощниц из известных кланов пошла легко и быстро, хотя и рассчитывать на чужую искреннюю приветливость, а не лебезение, она не стала. К обеду пришёл господин Тобирама, как назло пахнущий одними одеколоном и чернилами — запах кабинетного начальника и сноба. Сакура привалилась бедром к столу, за которым тот чертил какой-то макет, и с облегчённым выдохом распустила тугой пучок. Тактичное покашливание со спины было дополнено хриплым: — Вы загораживаете мне свет. Кроме розоволосой загораживать этот самый свет было некому: к работающему мужчине никто без нужды не подходил, все ушли на обед, но частенько косились, мол, начальство бдит или можно пока постоять-поболтать. — Полдень, господин Тобирама, — Сакура повернулась к альбиносу корпусом и сложила ладонь козырьком. — Вам должно быть наоборот комфортней в моей маленькой, но тени. Белый ватман с планировкой помещений и пожарных выходов, узловатые пальцы, испачканные карандашным грифелем. Тонкий на вид свитер, облепивший горло и торс, как доспехи. Высокий Сенджу был безукоризненно красив при том, что слишком давил взглядом: это была его привычка, почти потребность, это его главный инструмент влияния и устрашения. Гранатовые глаза и тёмная одежда выгодно оттеняли его мраморную кожу, а рыжеватые полосы на щеках и подбородке делали скулы визуально острее, чем та бумага. Это было просто наблюдение, констатация факта. Она не раз разглядывала будущего Второго Хокаге, уже давно призналась себе в этом, но всегда подмечала какие-то новые детали: например, переносица у мужчины чуть искривлена из-за многократных переломов, пальцы шершавые даже на вид, вены на кистях прозрачно-голубые, как озёрная вода, а глаза, в которых не видно зрачка, часто прищуриваются. Очевидно, как и у всех альбиносов, у него высокая чувствительность к свету и сниженная острота зрения, но его успехов в работе и боях это не умаляло. Поэтому он, вероятно, придумал и использовал технику перемещения: ему проще реагировать на размытую картинку, полагаться на слух, атаковать стратегично, не в упор. Всякий гений обращает свои недостатки в достоинства, а он гением и был. Мужчина делал спокойные мелкие росчерки карандашом, нарочито не обращая на розоволосую внимания. Ночной разговор оставил, хоть и не забыл. Как бы ни пытался понять, почему медик обиделась, не смог, но она не строила принцессу и вела себя в целом обычно. Разве что, пожалуй, больше не была готова к откровениям. Не с ним. — Вспомнил. Мой брат вчера забыл рассказать вам про сюрприз. Так вот: бросайте пить, Сакура-сан, и тогда сможете руководить этой, — стук кончиком карандаша по ватману, короткая усмешка, — больницей. У него неожиданно длинные прямые ресницы, и узкие глаза с ракурса сверху вниз для Сакуры стали выглядеть большими. Она медленно переваривала услышанное. Чисто из вредности хотелось брякнуть, что будущий Второй по характеру как трёхлетний ребёнок: не может не выводить на эмоции и зачастую делает это ненарочно, а просто потому, что вот он такой, и небо ему светит «так», а не «вот так». Новость действительно поразительная: уж слишком быстро она оказалась допущена к такому важному объекту, хотя никто ещё не признал её как куноичи Конохи — теперь это вопрос времени.

Можно расслабиться?..

— Вы, прошу заметить, тоже пили, господин, — Харуно предприняла слабую попытку парировать: знала этого пугающего мужчину слишком мало, чтобы дерзить в привычном (приличном) количестве. Хотя он как раньше, так и сейчас, это либо поддерживал по настроению, либо игнорировал. — Но я, прошу заметить, не блевал вместе с Хаширамой в одной уборной. — оказалось, они не настолько с братом близки. Большое упущение. Сакуре вдруг стало смешно: — Это отвратительное слово, вы же дипломат, неужели не могли подобрать другое? — Вы ведь шиноби, как и я, почему я должен подбирать слова? — ночной разговор и женскую обиду он не признал, но всё же решил смягчить углы. Не задобрить (на такое он не способен), но отвлечь. — Скажите честно, господин Тобирама: вам нравится меня нервировать, — осенило Харуно, и по пути к осознанию догадки она где-то потеряла вопросительную интонацию. Мерно вздымающаяся грудь, нервный переброс чёлки за ухо, зелёные до кислотного глаза. И беззаботность. Она его уважала, сознавая свои птичьи права, но при этом они словно были наравне. С ней вправду было приятно разговаривать. Мужчина ответил, чуть сбавив тон, потому что успел поймать на себе косые взгляды: они слишком близко друг к другу и слишком долго поддерживают беседу: — Пожалуй. Вы не бесите меня, как могли бы — вероятно, потому, что у вас хватает ума не выводить меня из себя своим блеянием. — Вам не нужна благодарность за сюрприз? — выпалила она как-то отстранённо, но тут же закусила язык. Самая отвратительная попытка закрыть тему. Прозвучало двояко: так, будто она некультурная тварь, которую нужно заставить проявить элементарную вежливость и так, будто она хотела ему что-то эдакое предложить. — Я сказала глупость необдуманно, простите. Я просто хотела… Давайте забудем. Спасибо вам всем. Большое спасибо. Это правда большая честь для меня. Но вылетевшие слова уже не вернуть: почти дружеская атмосфера снова пропала — теперь уже по её вине, и мужчина смерил медика странным, подозрительным взглядом, откидываясь на спинку стула и чуть крепче нужного сжимая карандаш. Решение на то принял Хокаге, альбинос его с трудом, но одобрил. Тому её «спасибо» не поможет договориться на этот счёт со старейшинами, но он медленно кивнул: передаст. — Я отлучусь ненадолго? У меня обеденный перерыв, — Сакура, оглушённая сама собой, отвернулась и немного неровной походкой засеменила куда-то за забор, подальше от людей. И от него. «Что в твоей голове, женщина?» — шиноби не смотрел ей вслед, лишь зажмурился и потёр переносицу: от солнца уже пятна цветные плясали, да и вообще, может, от солнечного удара померещилось, послышалось… Как бы странно это не звучало, но рядом с ней он не особо за себя в ответе. Это плохо, очень плохо. Сакуре же было дико неловко. Накатило осознание произошедшего, сказанного, грядущего. Как можно так легко принять такую подачку? Сколько пота и слёз она пролила, пока не заслужила одобрения Цунаде-шишо, пока не стала главным джонином-медиком, пока не поучаствовала в нескольких миссиях в качестве члена Анбу… Она маленькими, семимильными шажками протаптывала себе дорогу, а сейчас — сейчас ей не нужно заслуживать чьё-то уважение своим упорством, ведь вот она, девочка-местный-гений, всё хранит в голове и вызывает тем у здешних лекарей зависть. «— …Я, наверное, никогда не дождусь благодарности? — как-то спросила у неё мать. Воскресенье — единственный выходной за месяц, когда розоволосой полагалось откисать в ванне и дрыхнуть до полудня, но Мебуки так не считала, и в сладкий летний денёк устроила генеральную уборку. Полы, посуда, пыль, одежда — драить, мыть, протереть, погладить. Когда генин обнаружила себя наливающей чай в кружку дрожащей от усталости рукой, она вдруг поняла, что кунай и скальпель чакры ей гораздо ближе, чем утюг и швабра. Она не росла в клане, где от неё по умолчанию требовали быть лучшей, но её воспитали так, что от домохозяйки в ней аж целое ничего. — За что? — младшая Харуно некультурно хлюпнула кипятком и судорожно замахала ладошкой перед губами. Жажда всё-таки оказалась сильнее, чем боль, поэтому она почти тут же сделала новый глоток кислого каркаде. Мать бодро возила мокрой тряпкой по кухонному столу, убирая за уши короткие волоски, завившиеся от пота, и с чувством выполненного долга обмякла на стуле: — Ты стала ученицей Цунаде-сама, она так надеется на тебя! Не вылезаешь из этих книжек по медицине, так стараешься! Я горжусь тобой, дочь, — сердце четырнадцатилетней Сакуры застучало сильнее — мать редко, читай: никогда — не расщедривалась на комплименты. — Но стала бы ты такой, если б я не отправила тебя в академию? — спросила мать и уставилась так настойчиво, как будто требовала ответа, как будто Сакура сейчас скажет, что пошла бы в торговки рыбой или вообще в проститутки, ками прости. Ей стало так обидно от этой обыкновенной материнской заботы, за которую, оказывается, надо платить…» Как это чувство неуюта, сопровождающее её и по сей день, назвали бы психологи? Когда она заслужила что-то, но теперь не может избавиться от мысли, что кому-то что-то должна? Воспоминание о матери, именно это воспоминание, вызвало в ней внезапную волну не терпкой ностальгии, но горького гнева: Сакура порадовалась тому, что успела скрыться от толпы людей, и звонко захрустела кулаками. Хотелось наконец выплеснуть пар.