Доверие

Тобираму Сенджу редко можно было вывести из себя без особой причины. Мужчина не то чтобы был заинтересован в раздувании конфликтов с кланом красноглазых выродков, но контроль иногда подводил — и он вёлся на очевидные провокации, как незрелый мальчишка. Отстаивал с малых лет своё слово несмотря ни на что — даже перед отцом, чёрт возьми. Не сосчитать сколько раз это стоило ему сломанного носа или синяков под рёбрами. Тобирама защищал старшего и младших братьев, он защищал воспоминания о матери, о погибших друзьях, даже о врагах, которые были того достойны. Промолчал лишь раз — когда попытался скрыть от семьи только зародившуюся дружбу Хаширамы с Мадарой. Он возненавидел этого шиноби с самого первого взгляда и не изменял своим чувствам, разве что притупил их ради взаимовыгодного сотрудничества, ради сохранения спокойствия в и без того тревожном сердце старшего брата — единственного человека, ради которого и из-за которого он всё ещё жив. Внезапная стычка прекратилась, не успев толком начаться — лишь предупреждающий всплеск водной и огненной чакр, накаливших воздух, перекрещенные взгляды. С приходом Хокаге взбурлившая ненависть сменилась обжигающим стыдом: Тобирама молчал, погружённый в себя. Он считался дипломатом в их семье и после заключения мира ни разу не вышел проигравшим из словесных перепалок со старшим Учиха — он просто не позволял им состояться, оставляя Мадаре возможность либо буйствовать в одиночестве, либо перенаправить гнев на Хашираму, который только и рад подраться вместо того, чтоб поработать. Обычно младший был тем, кто голыми руками порывался останавливать этих медведей гризли, сцепившихся из-за куска добычи. Чувствовать, что он и вправду в чём-то слабее, было отрезвляюще и унизительно. Знать, что момент его слабости застала женщина, унизительно вдвойне.

«Но ты тоже судишь людей по себе, не стесняйся это признать. Медик, ещё раз скажи спасибо химэ Мито, что жива, иначе этот белобрысый перерезал бы тебе горло раньше, чем я, в случае чего.»

Слова, брошенные Мадарой не столько самой Харуно, сколь в упрёк Тобираме. Этот козёл пытался задеть его — и чертовски преуспел в этом. Тобирама и вправду недавно думал о том, чтобы перерезать девчонке горло. Он и вправду мог это сделать, окажись она врагом. Он бы сделал это, если бы она не смогла вылечить его старшего брата, как пообещала. Он бы сделал это, сделал бы, сделал и не пожалел. Поклонившись старейшинам своего клана и клана Учиха, альбинос сел на стул несколько раздражённо, чем спровоцировал пару безмолвно любопытствующих взглядов — Хаширамы и Токи, расположившихся по обе стороны от него. Всё дело в этой маленькой розоволосой женщине. Иной причины шиноби не видел, проанализировав свои мысли, свои движения и поступки. Подумав о том, чтобы приблизиться к ней, он тут же обрывал себя грубостью, которая была ему привычней ласки.

«…Даже если бы потянулась к его губам своими, чтобы сбить с толку, он бы понял. Ответив ей, он откусил бы ей язык прежде, чем это сделала бы она.»

Да, так действительно было бы проще. Чтобы все запятые и точки поставила Сакура, а он перечеркнул их и привычно забыл, выбросил из своих мыслей, закрыл гештальт, подтвердил подозрения, успокоился. Как же он стыдился этих неконтролируемых мыслей… От удара чужой ноги под столом мужчина немного вздрогнул, но никто этого не заметил, кроме насмешливо скалящегося Мадары. Они сидели, оказывается, напротив. Тому невдомёк, чем по-настоящему заняты его мысли, и это к лучшему, иначе нашёлся бы очередной повод бестолково сцепиться языками. Мадара как тот крокодил, который выглядывает жертву из-под воды и смыкает пасть на её шее после одного-единственного рывка вперёд. Он делал это не из скуки, даже не из вредности — это просто было в его природе. Держать всех в напряжении, оставляя после разговоров с собой неприятное послевкусие. К этому смог привыкнуть только Хаширама и, как позже выяснилось, его жена. — За сегодня мы так и не услышали ваше мнение, господин Сенджу, — обратилась к нему сухая старушка Учиха с выцветшими волнистыми волосами — одна из немногих старейшин, которая имела ещё живые мозги и в целом радовала адекватностью. Тобирама в очередной раз посмотрел на бумагу перед ним, с узором предполагаемого символа деревни. Пародия на стилизованный лист от стебля до вершины. Посредине водоворот, виток, напоминающий клан Узумаки. Только сейчас до мужчины стал доходить смысл происходящего: скрытая деревня окончательно закрепила за собой название Конохагакуре но Сато, пришло подтверждение с печатью их феодала, выделены дополнительные ресурсы на строительство ввиду стремительно переезжающих с разных уголков страны кланов; (пусть остальные Каге пойдут в задницу со своей фальшивой учтивостью и «выгодными» предложениями — всегда найдётся кто-то выше, кто расставит всё по местам); теперь речь шла о будущих налобных повязках — обязательном атрибуте шиноби любой скрытой деревни. — Лаконично. Пойдёт, — сказал альбинос, на долю секунды скривившись. Ему, по большей степени, было всё равно, ведь решать в конечном счёте будут старики — его же дело заключается в контроле над изготовлением партий повязок и заведением архива с регистрационными номерами. Бумажная волокита: привычная, но в какой-то степени монотонная и разгрузочная; радовало также и то, что не нужно придумывать что-то новое, а просто скопировать упорядоченную систему других скрытых деревень, будь они неладны. Тобираме хотелось уже скорее покинуть помещение и приступить к работе, не позволив лишним мыслям снова одолеть его. Сейчас его как никогда нервировала собственная расхлябанность. «Уйди из моей головы, женщина.» — приказал он и на мгновение сомкнул глаза, даже не заметив, как Мадара медленно скрестил руки на груди и уставился на него с недоумением в приподнятой брови. Может, младший Сенджу среагировал бы иначе, если бы услышал информацию о том, что автором одобренной им идеи был никто иной, как глава Учиха.

***

Собственный клан называл его безумцем. Его уважали, боялись так же сильно, как и своих врагов — больше, чем его отца в молодые годы. Не то, чтобы Мадара гордился этим, но после смерти Изуны это перестало радовать его и приносить внутреннее удовлетворение. Мужчина выскочил на крышу после собрания, расплетая растрёпанную чёрную гриву и пытаясь заново собрать длинные пряди узелком. Вдохнув теплеющий воздух, почувствовал очередной наплыв дождя: туча уже кружилась над зданием, над башней Хокаге, над каменным ликом его бывшего заклятого врага и друга. Хотел бы он сам быть высечен на этой скале? Да не особо. Хотел бы он, чтобы его кандидатуру всерьёз рассматривали на самом первом собрании? Определённо. Если кто-то и был правителем, скрытым в тенях, то это, конечно, был именно Мадара. Его уважали наравне с Хаширамой и его братцем, но всё равно отодвигали на второй план. Дело было совсем не в шляпе с символом огня и белоснежной мантией. Он согласился на мир, отчаявшись, потеряв последнего родного человека. Изуна был для него всем. Изуна с детства не верил в мир. Мадара любил спорить с ним, любил фантазировать, слушать сказки матери на ночь о том, что война, закончившись, принесёт новую жизнь и надежду. Мадара вцепился в наивного Хашираму, потому что хотя бы кто-то рядом понимал его, достиг такого же уровня отчаяния и имел ресурсы на воплощение мечты. Не просто говорил, а делал. Коноха была их воздушным замком, который с каждым днём обретал телесность. Мадара знал и понимал, что кому-то придётся отстаивать само существование Конохи перед всем грёбанным миром. Он не был против положить на это жизнь, лишь бы другие действительно поняли и оценили его жертву. Хаширама бесшумно подошёл сзади, пристроился у правого плеча, шепнул: — Ты можешь в это поверить? Я вот до сих пор не могу. Мы смогли. Мы, блять, смогли. И без всякой там поддержки от тех… — Они и не планировали нам помогать. Отравили тебя, надеясь внести смуту. Я удивлён, как на нас ещё не напали всей сворой, — Мадара не позволил себе расслабиться, порадоваться. Ему так и хотелось сказать: «ты должен был прислушаться ко мне, должен был быть внимательнее!» Но Хаширама не слушал. Его небрежность компенсировалась его безумной удачей — даже смерть умудрился облапошить, как же у него это получается? Мадаре удача редко улыбалась. Гибель Изуны окончательно это доказала. Было очень тяжело осознавать, что гибель брата — не его ошибка. Даже не одного ублюдка-альбиноса ошибка. Это ведь просто очередная жертва войны. Война отобрала у него мать, других братьев, а взамен оставила на сердце так много шрамов, что, вспоминая о ком-то, невозможно было порой даже дышать. Кошмары часто отнимали у него сон, тело мучал паралич, но мёртвые родные были единственными, кто не винил его в своей смерти: они просто плакали у его кровати и обнимали, пытаясь согреть мёртвым теплом. — Ты вообще спал на этой неделе? — спросил вдруг Хаширама, разглядывая его огромные мешки под глазами. Друг о кошмарах не знал, но иногда, когда они пили сакэ в тишине, очень хотелось признаться хотя бы в этом, ослабить прозрачную удавку на горле. — Пару часов, наверное, — сухо. — Дорога была долгой и тяжёлой. — Ты сам её такой сделал. Не надо было убивать главу Акасуна — Песок и до этого был к нам недружелюбен, а теперь ни о каком диалоге не может быть речи. — Как и с Камнем, как и с Облаком, как и с Туманом, — из горла невольно вырвался смешок. — Знали бы мы, что закончившаяся война наших кланов не решает проблем, не является лекарством от всех неудач… — До недавних пор в нашей стране были лишь небольшие поселения с отдельными кланами. Все жили обособленно, не чувствуя защиту ни с одной стороны. Опасность всегда была, и мы не единственные такие, кто воевал. Нара и Яманака — соседи — всего год назад заключили между собой мир. Чуть раньше нас. Сарутоби временно объединялись с Абурамэ на северо-западе, чтобы истребить слишком дерзких Камизуру на границе со страной Земли. Чуть не покусились на Цучикаге — главу того клана, но каким-то чудом смогли обернуть бойню в свою пользу и выйти из воды сухими. Я могу долго продолжать. Но никто из них не решился на то, о чём с детства грезили мы. А теперь к нам присоединяются со всех уголков страны, надеясь на защиту. Ты разве готов отступить? — шатен повернул голову в его сторону. Мадара ответил, смотря вдаль, с нажимом: — Я такого не говорил. На собрании они, как могли, поддерживали решения друг друга. Хаширама защищал его инициативу, пресёк чужое осуждение насчёт поступка в деревне Песка, настоял: так было нужно. Старики в большинстве возмущались, склоняли к повторному диалогу, но и ребёнок уже бы понял, что разговаривать с ними никто не станет. Пресечь конфронтацию могла бы передача хвостатых. Это было невозможно. Мадару в целом сегодня удивило лишь одно: отсутствие недовольства со стороны младшего Сенджу. Тот словно витал в облаках и в кои-то веке нервировал меньше, чем обычно. О сегодняшнем конфликте никто не говорил и не собирался — тем лучше. Он и о Сакуре Харуно вспомнил не сразу, и не без напоминания Хокаге: — Знакомство вышло не самым радужным, но всё же я надеюсь, вы с Сакурой-чан подружитесь. Она пока живёт в поместье и очень хорошо общается с Мито. Как и ты. — Мы не будем сплетничать подружками, не жди. — Мадара подавил истерический смешок. — Эта девушка хорошо показала себя. Действительно ценный медик. Я понимаю, почему вы держите её близко даже несмотря на угрозу шпионажа. Хаширама устало покачал головой: — Не хочу верить в то, что она играет… Я и вправду полностью доверяю чутью Мито. Ты ведь знал её ещё до нашей женитьбы, верно? Знал гораздо дольше меня. Как ты думаешь, эта женщина подпустила бы кого-то подозрительного к себе столь легко? — Мито человек, а людям свойственно ошибаться. Более того, она полагалась на чутьё, усиленное демоном. — Это чутьё выбрало меня… Ты думаешь, тоже зря? Брюнет не ответил, крепко сжав челюсть. Нет, он так не думал. Мито была принцессой клана Узумаки, самой старшей дочерью главы. Дочери росли, воспитанные в большом поселении, готовились к роли разменных монет для всяких, кто предложит большую цену — но они не считали себя должными бросаться на первых попавшихся. Растущее влияние клана Сенджу по стране и устрашающе долгое затишье после очередной стычки с ними заставило отца задуматься об объединении сил. Мадаре было двадцать три, когда он впервые встретил юную Мито и её мать. Он впервые воочию увидел и прочувствовал гнев аловолосых дьяволиц, которые почему-то присутствовали на собрании и почему-то отказались сотрудничать. Отец тогда почти пообещал сжечь их деревню, но Изуна, более терпимый к нему, вовремя одёрнул и удержал от пиздеца, пока Мадара, сжав зубы, кланялся в извинении. Чуть позже, будучи по делам в деревне Водопада, ему принесли послание, в котором химэ Мито извинилась перед обоими наследниками и добавила, что любые соглашения Узумаки строят на дружбе и взаимном доверии, а не угрозах от отчаяния; в конце была приписка: «не тревожьтесь: скоро всё наладится». Оказалась ли она права? Да. Вскоре после этого отца не стало и место главы занял Мадара. Дела клана пошли гораздо лучше. Они вновь встретились, когда заключали мир уже на троих — союзом Учиха-Сенджу-Узумаки. Мадара сам отказался от брака. Химэ чувствовала, что это к лучшему. — Не зря. — тихо бросил Мадара. Хаширама, уходящий с крыши, его не услышал.

***

— Проблемы со сном? — нахмурила лоб розоволосый медик, в задумчивости замедляясь. Мадара апатично кивнул, пытаясь идти вровень с ней и не выдавать своего внутреннего напряжения. Хотя, по нему уже давно нельзя было что-то подобное прочитать: его организм всегда находился в стрессе, это словно и было его нормальным состоянием. Он вернулся в больницу, к этой маленькой талантливой женщине, но уже с совершенно другим настроением. Не то чтобы он привык сразу доверять незнакомцам, но побеседовал со своей совестью и заключил, что в любом случае и Учиха, и Сенджу должны воспользоваться преимуществами принявших её под своё крыло кланов-Основателей. Она спасла Хашираму, стала с его подачи главой больницы — её жизнь здесь только начинается, было бы глупо портить её возможными покушениями. А ему самому просто хотелось выспаться. Слишком долго он не был в приятном беспамятстве, слишком часто просыпался в холодном поту. Так больше не могло продолжаться. — Чем они вызваны? Стрессом? Чувствительностью к звукам? Или может быть, плохими снами? — продолжала спрашивать медик. — Всё вместе. Настойки с валерианой и мятой давно перестали помогать. — Тяжело. Придётся поломать голову над хорошим снотворным. — Надеюсь на тебя, главврач, — произнёс он куда тише, уже почти на подходе к поместью Сенджу. Харуно, шедшая с ним вначале с натянутой, отвратительно вежливой улыбкой, сейчас выглядела не просто уставшей и сонной, а довольно озадаченной. Они остановились у высокого забора, у входа во двор, и мужчина повернулся к ней корпусом, с головой накрывая своей внушительной тенью. Сакура старательно не смотрела ему в глаза, борясь с внутренним отвращением и желанием выполнить свою профессиональную обязанность. Ей казался странным этот контраст в мужчине. Утром он был одним, а сейчас, при личном разговоре, совсем другим. Очевидно, дело было и в присутствии ранее господина Тобирамы, но что-то в нём за сегодня явно произошло и поменялось. Он был такой же неизведанной загадкой, как и Саске. Человеком, чьё полное безумие ей «посчастливилось» однажды застать. Человеком, который на самом деле страдал и нуждался в помощи. Сакура не знала точного времени, когда хорошие отношения между Основателями дадут трещину, не знала, когда будет очередной смертельный бой, когда вылезет из-под земли Зецу и нашепчет Мадаре всякую хуйню про мир без войны. Но у него ещё было время. Она была бы даже рада, если бы не пришлось от Учихи избавляться — этот бой не то чтобы стал для неё последним, он бы просто не успел состояться, тут и думать глупо. Ей нужен был либо доскональный план, либо союзники, либо… что? — Обещаю сделать лекарство в ближайшее время, но не утверждаю, что получится сразу. Только методом проб и ошибок. — Хорошо. Буду ждать, главврач. — нависшая над медиком тень поспешила отдалиться. Моргнув, Сакура уже никого рядом с собой не видела. Странно: она-то думала, что Учиха идёт на ужин в поместье Сенджу, она бы не удивилась этому, учитывая его возвращение спустя достаточное количество времени, но этот шиноби был куда непредсказуемей, чем она представляла.