Война дала - война забрала

У этого мужчины довольно мягкие черты лица, коренастая фигура и прямая осанка. Он не особо высок, но это никак не мешает ему выглядеть гордо и величественно. Степан не может отвести взгляд от сосредоточенного лица с лёгкими морщинками у глаз и совсем пропадает в этом незнакомом ему человеке. Немец сжимает в руках бумагу, чёрные перчатки контрастируют с бледностью листа, и отчего-то Степану это кажется красивым. Мужчина, кашлянув, начинает зачитывать номера заключённых и их позиции для службы. Этот громкий, чёткий на неожиданно чистом русском языке голос поднимает целые табуны мурашек. Юноша заворожённо слушает и не может одёрнуть себя, пока не поздно. Потому что поздно стало в тот момент, когда он зашёл в это помещение. Всё в животе неприятно скручивается от волнения, ведь его номер становится всё ближе. — 96404, — офицер поворачивает голову на Степана и застывает. Лицо мужчины, до этого суровое и безразличное, вмиг сменяется на испуганное. Степан смотрит в серые, как и окружающие его стены, глаза и буквально чувствует бешеное биение сердца человека напротив. Этот миг для них обоих становится переломным. Они чувствуют эту ненормально-страшную в их ситуации нужду и не могут ничего с этим поделать. Мужчина сильнее, чем нужно, сжимает бумагу, видимо чувствуя то же, что и Степан пару минут назад. Пауза грозится выйти слишком затянутой, но офицер, придя в себя, быстро зачитывает должность юноши. Каменоломня. Степану становится по-настоящему жутко не из-за места, где ему придётся, ссутулясь, работать, а из-за интонации, которая проскальзывает в чужом голосе. Она совершенно обречённая. *** Юноша небезосновательно считает, что прежняя жизнь каждого заключённого остаётся за главными воротами лагеря. И начинается не просто выживание, как неотъемлемая часть войны, а животная борьба. Стаи людей, пытающихся прожить как можно дольше, их истребление, преобразование. Молчаливое подчинение и страх не только за себя, потому что не слушается один — расстреливают всех. Бесконечное молчание и нехватка сил на его нарушение. Отсутствие личностей, только номера, только винкели. Юноша пытается приспособиться к этому режиму, ведь привыкнуть можно ко всему. Даже к аду. От регулярного недоедания всё тело болезненно ноет, не даёт нормально передвигаться, а двигаться жизненно необходимо. Каменоломня стала безостановочным круговоротом, состоящим из боли и валящей с ног усталости. А останавливаться нельзя — убьют. Каждый день изнеможённых людей уводили, и больше их не видел никто, ни на каменоломне, ни в лагере. Поэтому надо бороться. В первую очередь — со своим телом. У Степана непроходящие синяки и раны от постоянных гонений ауфзеров*. Камни уже вращаются перед глазами, и, кажется, больше нет ничего кроме этих булыжников и криков. Всё монотонно — одинаково ужасно. До момента, когда его подзывает один из смотрителей. Внутренности скручивает отвратительным страхом, ну а ноги, как заговорённые, несут юношу к мужчине. Последний ничего не объясняет, только произносит чёткое: «За мной», и быстро начинает шагать в сторону здания. Степан старается не отставать от немца, но обутые в пантофли ноги то и дело запинаются о разбросанные камни. В голове пустота с острым страхом и знанием где-то на задворках сознания, кому именно он понадобился. Степан не знает имени того офицера, но это и не нужно, они и так уже знакомы. Знакомы со взгляда, с дрогнувшего голоса, с непонятного жара. И Степан, пожалуй, ненавидит сам факт существования этой природной связи. Она абсолютно неуместна сейчас, во время Второй Мировой Войны, когда в мире творится полный хаос. Они с офицером по разные стороны баррикад, они борются за разные движения. Два незнакомых человека, два звания, два мужчины. Это всё неправильно. Степан ненавидит этот факт. Но беспричинно любит того немца. *** Степану ужасно странно быть где-то помимо барака и каменоломни. И юноше даже смешно от подобного чувства — как быстро человек может обзавестись своей жизнью всего в паре мест и начать принимать остальные за что-то необычное. Сегодня ты — король, чувствующий себя как дома на любом клочке страны, а завтра — домашний мальчишка, шугающийся соседних дворов. Внезапно проснувшийся философ хоть как-то сглаживал весь тот жестокий ужас, творящийся вокруг — эти крики из газовых камер, эти кучи тлеющих тел… Смотритель приказывает Степану стоять на месте и уходит, оставляя его наедине с самим собой. Степан рад паре лишних минут отдыха, поэтому, пользуясь ими, начинает размеренно разминать натруженные кисти рук, одновременно разглядывая помещение, в которое его привели. Эта комната, похоже, является кабинетом: стол с креслом, несколько шкафов и флаг Третьего Рейха аккурат над рабочим местом. Пол всё такой же бетонный и холодный, и Степану кажется, что этот строительный материал теперь всегда будет ассоциироваться у него с концлагерями. Внезапно дверь резко распахивается. Степан, стоящий к ней боком, судорожно сдергивает с головы несуразную шапку, прижимает её к груди. Сердце делает небывалый переворот сначала от неожиданного появления офицера, а потом от осознания, что это он. Мужчина закрывает за собой дверь и чёткими шагами преодолевает расстояние до стола. Он держит осанку, двигается, словно по трафарету, и будто не замечает юношу. У Степана голова идёт кругом от чувства ближайшего родства с этим человеком и, пожалуй, от страха. Пульс бьёт по ушам и в этой тишине кажется, что стук отражается звонким эхом от стен. — Александр Христофорович Бинх, — представляется мужчина, и его голос совсем не такой, как в первую их встречу, более мягкий, уставший. Степан молчит, от этого тембра по спине пробегают мурашки, а паника накатывает громадной волной, не давая никакого плана дальнейших действий. Офицер пару секунд просто стоит, о чём-то задумавшись, а после достаёт сигареты и закуривает. Юноша не сводит взгляда с кожаных перчаток и нервного лица, к которому то и дело приближается тлеющая сигарета. Степан молчит — он боится и не знает, что делать со всем этим. — Назови своё имя. Не номер, — просьба довольно безальтернативная, с ноткой усталой обречённости. Юноша коротко выдыхает, в горле сухо, как в пустыне, и он всерьёз начинает сомневаться в возможности хоть что-то произнести. Серые глаза устремляются на него, и парень чуть хриплым, забитым голосом отвечает: — Степан Юрьевич Тесаков, — звучит как-то дурно и непривычно, будто и не его имя вовсе. Степан пытается вспомнить, когда произносил его в последний раз, но ничего не выходит. Может, из-за усталости, а может — из-за этих потрясающе-тяжёлых глаз. Бинх смотрит странно, совершенно нечитаемо, и юноше от этого взгляда становится совсем не по себе. Пульс слишком сильный, а дышать неожиданно становится очень трудно. Тишина совершенно давящая, а запах сигарет — удушающий. Степан ни разу не влюблялся. А ещё никогда не был заключённым в концлагере. И совсем уж не представлял эти две вещи вместе. Офицер тушит сигарету о край пепельницы, бросает беглый взгляд на Степана и вдруг неожиданно матерно ругается, по-русски, смачно, зло и до боли печально. Александр снимает перчатки и трёт глаза, видимо, совсем не зная, как поступить в сложившейся ситуации. Юноша тоже не знает, и от этого становится очень больно, просто невыносимо. Говорят, на войне боль притупляется, и Степан не стал бы спорить с этим высказыванием, но сейчас он чувствует её так отчётливо, что хочется заорать. Они оба молчат, потому что непонятно, о чём говорить. Они оба в клетке обстоятельств и выбраться из неё практически невозможно. Они — узник и офицер. Они с самого начала были обречены. Мужчина резко поворачивается к юноше и делает шаг ему навстречу. У Степана перехватывает дыхание, сердце пропускает удар, и он словно просыпается. Именно в этот момент приходит принятие происходящего. Он сжимает мозолистыми пальцами ткань шапки и опускает взгляд, не в силах больше продолжать смотреть на подошедшего Бинха. Юноша чувствует, как глаза намокают, вновь становится страшно. Мужчина довольно близко, Степан чувствует его тёплое дыхание и сильнее впивается ногтями в шапку. Он чувствует чужую немую нужду, а собственная буквально разрывает грудную клетку. Александр осторожно поднимает руки на уровень степановых, и юноша в оцепенении наблюдает за тем, как чужие пальцы скользят по его ладоням, забирают ненужный предмет одежды. Кожа у Бинха горячая, в отличие от его собственной, и Степану хочется больше тепла, хочется прижаться, утонуть. — Это не должно было быть так, — тихий голос проходится по затылку, вызывая дрожь. Юноша не отвечает, он просто смотрит на чужие ладони поверх своих, и голову застилают воспоминания. Дрожащие руки матери, её такое напуганное лицо и непрошеные слёзы. Последние объятия перед тем, как уехать в столицу, её слова, которые Степан слышит, как тогда: «Я всегда буду с тобой, Стёпочка». Боже, как он соскучился. По их деревушке, по озеру и лесу, по их небольшому домику и маме. Юноша понимает, что нельзя думать об этом всём, потому что слишком больно, потому что нельзя этому месту такие родные воспоминания показывать, но не может. Не может из-за чужих горячих ладоней и искренней любви. — Прошу, скажи хоть что-нибудь, — голос у Бинха совсем отчаянный, и Степану даже странно от этого — от понимания идентичности их чувств. — Вы напоминаете мне о матери, — чужие пальцы, дрогнув, сжимают руки Степана сильнее. Юноша поднимает голову и заглядывает в серые глаза, полностью проваливаясь. — Зачем вы меня позвали? — вновь нарушает тишину Степан и уже не опускает взгляд, смотрит прямо, полностью открыто. — Хотел сказать, что мне очень жаль, — юноша всё прекрасно понимает, он понимал это ещё тогда, на перекличке, но ему нужно, чтобы Александр это сказал. Безумно нужно. — Скажите, — дрогнувший голос получается настолько тихим, что поначалу Степану кажется, что его не услышали. Но потом он видит это сожалеющее выражение на чужом лице, и сомневаться больше не приходится. — Мы не можем, Стёп, ты ведь понимаешь, — точка, тот самый конец, безумно нежеланный, но такой необходимый. Юноша чуть кивает и готовится к привычному холоду рук, но Бинх не отпускает. Степан непонимающе смотрит в чужие глаза и будто умирает. Чуть раньше, если бы они встретились чуть раньше, господи, всё было бы по-другому. Юноша до предела ясно сознаёт, что должен разжать пальцы, отойти, встать по стойке смирно, а после отправиться обратно на каменоломню. Он должен, но он не может. Степан скользит глазами по Бинху — пытается запомнить каждый сантиметр его лица, тепло рук и белокурые волосы. Эта ситуация настолько отчаянна, насколько она и желанна. Юноша ещё раз смотрит в эти безумно больные глаза и, говоря одними губами беззвучное «мне жаль», делает шаг назад.