Война дала - война забрала

Бинх притягивает Степана за шею и целует, крепко и быстро, словно верного друга. У юноши перехватывает дыхание от резкого порыва мужчины, в лицо ударяет краска, а сердце начинает с силой биться о рёбра. Чужие губы, как и собственные — сухие и потрескавшиеся, но это не имеет ни малейшего значения. Офицер спешно отстраняется, и лицо у него до слёз печальное, как у победившего на войне солдата, вернувшегося к своему сожжённому дому. Что толку от победы, если не к кому возвращаться? Что толку от поцелуя, если за ним не следует светлого будущего? Юноша всё ещё чувствует чужую руку у себя на затылке, ощущает это недолгое тепло и просто откидывает все правильные в этой ситуации мысли. Он смотрит в глубокие серые глаза, и ему хочется утонуть в них. И Степан тонет. Руки быстро оказываются на бинховых щеках, он мгновенно приближается к чужим губам и целует. Жадно, горько, по-любовному. Александр ошеломлённо выдыхает, а после отвечает на поцелуй с лихорадочной остервенелостью. Кажется, они забывают обо всём. Рука мужчины проходится по сбритым волосам, оглаживает тощие скулы. Степан углубляет поцелуй, кусая его нижнюю губу, а Бинх отвечает тихим стоном. Наслаждение полностью затмевает разум, и осознание всего этого безумия отходит на второй план. Воздуха совсем не хватает, но отстраниться буквально невозможно. Они делают несколько шагов назад — к столу, на пару секунд отрываясь и глубоко вдыхая кислород, и вновь впиваются друг в друга в пылком поцелуе. Жар окутывает всё тело, кровь ударяет в голову, и всё плывёт. Толстые бетонные стены отражают глухие стоны, укрывая этих двоих от всего мира. Дают время на то, чтобы не думать ни о чём, полностью насладиться этими мгновениями. Чужие руки забираются под робу, оглаживают выступающие рёбра, живот. Губы оставляют мокрую дорожку от подбородка до ключиц, и у Степана от этого темнеет в глазах. На шее остаются жгучие следы от поцелуев и лёгких укусов. Юноша сам не замечает, как запускает пальцы в длинные волосы, как сжимает их, оттягивает. Между ними томная духота, и дышать совершенно невозможно. Они вновь целуются, целуются, как в последний раз. Губы уже начинают болеть от постоянных терзаний, но это просто не может быть поводом остановиться. Вдохи и стоны застревают в ушах, возбуждая обоих мужчин, и это сумасшествие сносит голову. Они оба сходят с ума. Полосатая рубашка летит на пол, и Степан чувствует, как тело покрывается гусиной кожей. Тёплые ладони тут же проходятся по плечам, а губы зацеловывают грудь, и жар вновь накатывает волной. Это не романтика, и даже не плотская страсть, это нужда. Эти юноша и мужчина не знакомы, они знают лишь имена друг друга. Но им нужно большее. Поэтому они с животной остервенелостью пытаются как можно лучше прочувствовать чужие прикосновения, тепло. И это действительно страшно. Губы мужчины на мгновение отстраняются, и в этот момент ломается вся та туманная идиллия, которая воцарилась на эти несколько минут. Отступившее удовольствие даёт место осознанию, и паника налетает резким вихрем. Всё это, всё, что происходит сейчас — неправильно. Неправильно, потому что смерть идёт по пятам, потому что взаимодействие — это их казнь. Они собственными руками провели черту. Черту на жизнях обоих. Их судьба до боли очевидна: выживет один — умрёт другой. И этого оставшегося постигнет кара хуже, чем умершего. Это неизбежно, как неизбежна и их встреча. — Простите. Боже, умоляю вас, простите меня за это. Вы же, я же… — голос юноши совсем сломленный, хриплый. Степан смотрит на Бинха больными глазами, в которых плещется накрывающее с головой отчаяние, и убирает пальцы из чужих волос. Александр также с трудом отпускает разгорячённое тело и рвано выдыхает. Он донельзя хорошо понимает смысл слов Степана, и от этого становится ужасно дурно. Их история просто не может закончиться хорошо. *** От приятного запаха супа нещадно заурчало в животе, а рот наполнился слюной. Степан мельком бросает благодарный взгляд на мужчину и спешно начинает есть, обжигая полость рта и горло. Юноша по-человечески не ел ещё до лагеря, в те несколько месяцев после неожиданной атаки на их отряд. На них скинули бомбу. Из-за жуткого осеннего ветра не было слышно приближающегося самолёта, поэтому они не успели толком проснуться. Земля рванула, машины за ней, трава вспыхнула и там началось — огонь в считанные секунды перекинулся на лес. Осень была аномально сухой. Степан как сейчас помнит этот безумный жар, вопли горящих заживо и разорванных людей, нещадный дым, слепивший вмиг протрезвевшие ото сна глаза. Горело абсолютно всё. Страшный свист вновь разорвал воздух, кто-то срывая голос завопил: «бегите», и Степан побежал. Ударная волна снесла с ног, и юноша уверен в том, что если бы в этот момент он не открыл рот — барабанные перепонки разорвались бы. Сильный удар о землю выбил весь воздух из груди, а безумные боль с жаром полностью обездвижили юношу, не давая ему подняться в первые секунды. Растянувшееся на годы мгновение без единого звука закончилось, выталкивая юношу в реальность. Горячий воздух заполнил лёгкие, Степан закашлял и, приподнявшись, обернулся назад. Красное. Всё было абсолютно красное. Огонь охватил кровавую землю и разбросанных по частям людей, запекая свежее мясо. Отлетевшие куски снарядов и машин теперь торчали в чьих-то телах, навеки впечатав их в землю. Потроха повисли на обуглившихся деревьях, делая чёрные стволы багряными. Рвота тут же подкатила к горлу, Степан согнулся, давая остаткам еды покинуть желудок. По щекам покатились слёзы, тут же высыхая на коже прозрачными дорожками. А после Степан бежал. Бежал, слыша хруст веток от разрастающегося с каждой секундой огня. Хоть и наперекор ветру, огонь следовал за ним. Юноша простился с матерью и сестрой в ту ночь. Но хлынул дождь. Небеса громыхали, обрушивая на землю тонны воды. Оплакивали умерших. И Степан вместе с ними. Юноша не знает, кто выжил из их отряда, да и думать об этом не хочется, но то, что он сам остался целым — невероятная удача. Или нить судьбы. Вспоминая об этом всём сейчас, Степан думает, что умереть тогда было бы легче. Достойно погибнуть рядом со своими товарищами, что может быть справедливей? Но он выжил, и не благодарить небеса за это Степан просто не может. — Сколько тебе лет? — вопрос заставляет на секунду оторваться от еды и поднять глаза. Александр стоит к нему спиной, роясь в одном из ящиков шкафа и перебирая бумаги. Степан скользит взглядом по крепкой фигуре и вновь возвращается к тарелке. — Девятнадцать, — юноша зачерпывает ложкой несколько кусков картофеля и отправляет их в рот. Боковым зрением он улавливает, как мужчина останавливается, сжимая одной рукой угол шкафа. Хочется усмехнуться — офицер явно рассчитывал на чуть больший возраст. Степан бы возможно посмеялся над этим около-тридцатилетним мужчиной, растерянно молчавшим, потому что парень, которого он пять минут назад целовал — вчерашний школьник. Посмеялся бы, если бы всё это не было таким печальным. Тарелка быстро пустеет, и юноша отодвигает её от себя, все ещё чувствуя голод, хоть и не такой сильный. Александр взгромождает стопку документов на край стола, вид у него весьма раздражённый, но Степан прекрасно видит, что за этой, видимо, привычной маской, прячется великая горечь. Тишина между ними словно имеет звук, и слушать её просто невыносимо. Юноша подрывается со стула одновременно с тем, как мужчина делает шаг навстречу, неловко сталкиваясь с ним грудью. Степан выдыхает, пряча глаза и чувствуя, как сердце падает в желудок. Им обоим хочется много чего сказать друг другу. — Вы считаете нормальным всё это? — странный, неопределённый вопрос вылетает изо рта раньше, чем юноша успевает подумать над его сутью. Офицер хмурится, смотрит на опустившего взгляд Степана и отвечает вопросом на вопрос: — Что ты имеешь в виду? — Бинх может ответить на всё ёмким «нет», но всё же ждёт уточнения от юноши. — Концлагеря, войну, фашизм. Всё, — Степан снова садится на стул, смотря теперь на Бинха снизу вверх. Мужчина опирается локтем о стол и чуть склоняется к лицу юноши. Он смотрит в удивительно грустные из-за самой своей формы глаза и не отвечает. Степан сглатывает образовавшийся в горле ком, запоздало понимая, что не следовало задавать такой вопрос. — Как видишь, я имею высокую должность на стороне Германии. Я косвенно поучаствовал в убийстве сотен человек и никаким образом не предотвратил это, — голос у Бинха тихий, чуть хриплый. Тон выдает всё правдиво-ненавистное отношение мужчины ко всему происходящему. — Сотни и тысячи, Степан, — лёгкая улыбка трогает губы мужчины, и от неё становится жутко. Юноша не шевелится, смотря куда-то вбок и пытаясь размеренно дышать. Улыбка превращается в тонкую дрожащую линию, офицер начинает часто моргать и отворачивается. — Я не верю в бога, знаешь. Но, видимо, есть всё-таки то, что отплачивает за совершённые дела, — Александр отходит на несколько шагов, снова устремляя взгляд на сидящего юношу. — Я ясно осознаю, за что теперь плачу, и чем. Но ты… — Александр выглядит непривычно-виновато, он нервно теребит пуговицу на рукаве и поджимает губы. Степан только сейчас ясно видит всю картину. Видит поистине отвратительную и отнюдь не последнюю роль Бинха в формировании и продвижении этого ужаса. Противоречащие друг другу эмоции накатывают волной. Злость сменяется на растерянность, после — на сожаление и что-то смешанное. — Вы… — договорить юноше не даёт настойчивый стук в дверь и голос за стеной. Степан слетает со стула, сердце, похоже, тоже слетает, начиная бешено биться о грудь. Бинх чертыхается, быстро преодолевает расстояние до юноши, наспех поправляя его робу и шепча тихое «молчи», и открывает дверь. Разговор с другим офицером проходит быстро, тот будто совсем не замечает присутствия заключённого в комнате. Александр строг и серьёзен, и этот суровый тон так естественно звучит, что Степану кажется, что по-другому Бинх говорить и не научен. Мужчина ни разу не бросает беглого взгляда на юношу, словно и сам забывая о существовании Степана, а сам бывший пехотинец только и может, что смотреть на Бинха. Дверь вновь захлопывается, мужчина коротко выдыхает, проводя жилистой ладонью по уставшему лицу, и поворачивается к Степану. — Ты должен вернуться в барак. Позже я что-нибудь придумаю, — мужчина проходит к столу, застывая возле него каменной статуей. Чувствуется это натянутое напряжение, исходящее от офицера, и Степан сердцем чувствует, как тот мечется в поисках нужных слов. Александр резко поворачивается на каблуках, одновременно выдыхая, и смотрит так растерянно, что это кажется каким-то неправильным. Не может такой мужчина быть растерянным и подавленным. — Только не говори «прощай», — Бинх ломается. Ломается прямо здесь и сейчас. За этим страшно наблюдать, и в этом больно участвовать. Тёплое прикосновение руки и холод коридора.