Война дала - война забрала

Бинх торопливым твёрдым шагом пересекает стылый коридор, направляясь в кабинет начальника. Мужчина пытается не обращать внимания на полуживых заключённых, держа голову прямо, ни на секунду не позволяя себе отвлечься на несчастных людей. Глаза, полные безнадёжной обречённости и усталости, остаются позади, совсем недолго преследуя мысли офицера, забываются, как тревожные сны. Александр привык к взглядам в спину, не ненавидящим — все, кто оказывал подобную агрессию давно уже были сожжены в крематории — нет, они были приниженными, словно у маленьких подбитых воробьёв. Он привык к ощущению липкого взгляда, но оно всё ещё до одури пугало и вызывало нестерпимую самоненависть. Бинх всегда был предан государству, а также хотел обеспечить своей семье безопасность, но когда взгляд натыкался на пустые, обречённые глаза, что-то отчаянно кричало, что всё это — огромная и непростительная ошибка. И Александр давно уже понял, что так оно и есть. — Нет, — наотмашь отвечает штандартенфюрер, щёлкая зажигалкой и закуривая. Уклончиво заданный вопрос о возможности освобождения некоторых заключённых, видимо, совсем не предполагал каких-либо компромиссов. Бинх сдавленно выдыхает, крепче сжимая руки за спиной, и продолжает свой отчёт. Александр знает, что его вопрос не звучал подозрительно, скорее, как теоретический интерес, но отчего-то чувствует себя уязвлённо. Начальник слушает его вполуха, листая какие-то бумаги, и Бинх немного успокаивается — мужчина явно не придал особого значения его словам. Александр ещё несколько минут разглагольствует о положении дел, на автомате произнося слова и держа по обыкновению каменное лицо. А в голове жуткая смесь из мыслей о его бедном мальчишке и прибывших сегодняшним утром заключённых. Старший по званию делает последнюю затяжку перед тем, как бросить бычок в пепельницу, и, попросив Бинха принести ему доклад в письменном виде, отпускает. Самый безопасный способ спасения тлеет за закрывшейся дверью вместе мятым окурком в стекле. *** Лопата выпадает из ослабевших рук, звонко ударяясь о камни. Степан опасливо-бешено озирается по сторонам и, схватив инструмент дрожащими пальцами, вновь начинает сгружать камни в телегу. Организм находится в постоянном напряжении, каждую минуту ожидая, что ему причинят вред, но иногда тело попросту «отключается». И это, пожалуй, страшнее регулярного выброса адреналина в кровь. Люди рядом сгорбленные, усталые и окоченевшие, тощие руки поднимаются и опускаются, через жуткую усталость орудуя инструментами. Стук кирок уже почти не воспринимается, хотя в первые дни вгрызался в ушные перепонки, отдавался болью в висках. Пыль, кружащая вокруг, оседает на изнеможённые лица и одежду, будто втирается в них до конца жизни. И это — самая правдивая мысль для большинства. Неожиданный кашель вырывается из легких, заставляя Степана побледнеть от страха. Болеть нельзя ни в коем случае. Юноша подавляет остальные позывы, стараясь не слишком заметно дёргаться телом и возвращается к работе. — Mützen ab! * — Кричит подходящий надзиратель, твёрдым шагом приближаясь к их «бригаде». В пальцах зажата сигарета, спина прямая, словно кол, и сам мужик высокий до одури — страшный. Все работающие мигом останавливаются, снимая шапки, и замирают в ожидании. Немец смотрит на них, как на мух, ухмыляется, делая затяжку. Идёт грубо и уверенно, перешагивая разбросанные камни, оглядывает всё вокруг, видно, подмечая порядок. Орёт: «Вольно» и, резко развернувшись, идёт назад — откуда пришёл. Накопившийся в лёгких зверский кашель вырывается именно в тот момент, когда надзиратель проходит мимо Степана. Юноша задыхается воздухом, пытаясь как можно громче работать лопатой, но понимает, что его услышали. — 96404, — громкий бас ударяет похуже дубинки, юноша бешено выдыхает и быстро разворачивается, сдёргивая шапку. — Der Tuberkulose? — спрашивает немец, кидая сигарету на камни и придавливая окурок носком ботинка. Степан отчаянно машет головой, остановившееся сердце падает в пятки, а в распахнутых глазах плещется панический страх. Мужчина ещё пару секунд смотрит на юношу, будто вдавливая взглядом ссутулившуюся фигуру, а после — уходит. Степан сразу же продолжает работать, пытаясь не думать о том, что могло бы случиться в случае большего «интереса» ушедшего ауфзера. *** Бинх ждёт, когда за надзирателем закроется дверь, и скрючивается в кресле, жалея об отсутствии алкоголя на столе. Александр не пьёт, но сейчас тот момент, когда хочется напиться до бессознательности. Кашель. Этого определённо стоило ожидать, и ожидать в самом безотлагательном порядке. Да что уж там, и страшнее недуги за спиной таятся. Но тем не менее, сообщение сбивает с ног. Сбивает, пожалуй, всех, кроме эсэсовских офицеров, их это заставляет хотеть выпить. Пить Бинху, однако, нечего, поэтому он закуривает, думая о страшной мерзости войны. Мужчина выходит в коридор, после — на улицу, его пробирает озноб, хоть на нём застёгнутое на все пуговицы пальто. На душе становится ещё более отвратительно. Каменоломня — явно не то место, куда бы Александр направился посреди дня, но сейчас он идёт именно туда. Сгорбившаяся фигура юноши заставляет на секунду приостановиться, вся отречённость вмиг ускользает после единого взгляда на такого Степана. Бинх на секунду прикрывает глаза и беззвучно матерится — привычка, от которой, как мужчина думал, он уже избавился. Один из заключённых без сил падает на камни, выдохшись. Надзиратели орут на него, заставляя подняться, бьют гумой, пока не понимают — он не встанет. Труп отволакивают в сторону, чтобы не мешал, бросают до вечера. Бинх сотни раз видел смерти людей, все здесь их видели, и каждый в этом месте убивал. Но сейчас офицер, преданный самим собой, надломленный, ужасается. Потому что перекладывает эту ситуацию на парня, который без заминки продолжает работать. Всё летит к чертям. Шаги быстрые, какие-то непривычные для Бинха — беспокойные. Ауфзеры здороваются, порываясь поднять правые руки, но Александр проходит мимо, не думая даже задержать взгляд, не думая сделать всё как нужно. Мужчина вылазит из собственноручно созданного трафарета, понимая — он потихоньку избавляется от всего выстроенного им самим за долгие годы. Рука оказывается на чужом плече, и юноша от неожиданности судорожно вздрагивает, вжимая голову в плечи. Как от этого больно. — Это я, — шепчет Бинх, ласково оглаживая острое плечо, совсем незаметно. Степан облегчённо-надрывисто выдыхает, показавшиеся от напряжения желваки перекатываются обратно, прячутся. Александр бросает тихое: «мы уходим», в последний раз проводя рукой по лопаткам, заранее извиняясь. И тут же грубо толкает в спину, вздёргивая подбородок и крича громкое: «Bewege dich schneller, dreckiger missgeburt!»*. Бинх смотрит на надзирателей — те одобрительно кивают, то ли подтверждая его гнусные слова, то ли просто показывая своё уважение. Александру, честно говоря, всё равно, а перед забитым юношей совестно до ужаса. *** Последний резкий толчок заставляет Степана на запинающихся ногах ввалиться в кабинет и по инерции пройти несколько лишних шагов. Бинх сразу же щёлкает замком, да так и застывает у двери, зажатый и тихий. Юноша тоже не издаёт ни звука и только дрожит всем телом, видно, что до ужаса замёрз. Мужчина выдыхает как-то беспредельно печально и всё же поворачивается к Степану, оглядывает его тощую фигуру. Хочется бесконечно просить прощения, хочется хоть что-нибудь сказать, но все слова застревают в горле. Стены несколько секунд отражают стук каблуков, и вновь в комнате повисает тишина. Александр со спины прижимает к себе угловатого, худого и до ужаса продрогшего юношу, немного даже боясь, что тот может сломаться. Лицо мужчины утыкается в холодную шею, и Бинх совсем не брезгует, что от юноши пахнет нечистотами, потом и пылью. Офицеру всё равно на то, что грязь останется на его одежде, и что запах может впитаться в ткань. Потому что такая близость говорит громче всех речей и показывает раскаяние лучше всех извинений и исповедей. Осознавать бессилие в ставшей недавно главной ситуации — тошно. Просить сделать конкретно Степана своим помощником — безумно подозрительно, всплывут наводящие вопросы, а они могут подорвать всё доверие штандартенфюрера. Тем более, юноша совсем не знает немецкого, и это сокращает почти все шансы на возможность освободить Степана от ужаса за дверью. Все варианты ставят на кон жизнь. И ладно бы жизнь мужчины, свою он поставит хоть десять раз, но нет, под удар попадает исключительно Стёпа. Офицер рвано выдыхает в ямку между плечом и шеей и, шепнув тихое: «Тебе нужно присесть», за плечи подводит юношу к столу. Степан падает в кресло, ощущая себя долгожданно расслабленным, и отвечает на всё и сразу простым: «Спасибо» вместе с улыбкой потрескавшихся губ. А Бинх принять благодарность никак не может. За что тут благодарить? За заботу, за любовь? Избавьте, не будь этой злосчастной нити между их судьбами, не пришлось бы и спасать. Бинх грустно вздыхает, отрываясь от усталых зелёных глаз, и отходит к шкафу, садясь перед ним на корточки. Из бокового шкафчика мужчина достаёт небольшую аптечку и вновь подходит к столу, водружая белый чемоданчик на стол. — Я не доверяю здешнему лазарету, — говорит Александр, вытаскивая бутылёк и распаковывая шприц без иглы. — Это от кашля. Юноша не спрашивает, откуда мужчина знает о его недуге, и так ведь понятно — следит. Да и из-за зверской усталости даже слово вымолвить сложно. За эту неделю на его глазах умерло десять человек. Просто от изнеможения гибли — падали, ну, а дальше — печь. Страшно об этом думать, и юноша не думает. Рядом есть Бинх, он поможет, не даст пропасть, но… Очень уж тонкий это лёд. Со всех сторон окружает, скрипит, если шелохнёшься. И Степан стоит посреди озера. Юноша морщится от горечи микстуры и быстро запивает её водой. Только сейчас он осознаёт, какая его мучила жажда. Александр быстро забирает у заключённого стакан, когда тот пустеет — жутко наблюдать, как дрожат чужие руки. Бинх не хочет видеть, что испытывает Степан. В этой комнате мужчина боится больше всех. Александру кажется, что он помешался. Голову занимают мысли исключительно о Степане и никак иначе. Тревога следует за мужчиной по пятам, и он чувствует, что страх смерти юноши в любую из минут начинает перетекать в паранойю. Божья кара настигает неожиданно. *** Они наконец разговаривают. Рассказывают друг другу о семье и о жизни до войны. У Бинха, оказывается, есть младший брат немногим старше Степана, который работает в научно-военном центре Берлина. Александр признался, что очень скучает по нему и волнуется, что совсем не знает, как он там. У Степана же оказалась двенадцатилетняя сестра, оставшаяся с матерью в их селе, и про них юноша вспоминает постоянно. У них не так много времени, но на небольшой разговор и еду — хватает. В конце их диалога юноша встаёт из-за стола, направляясь к выходу. Ушибы сразу же дают о себе знать, но Степан этого и ожидал, жить нужно и с этим. Они с мужчиной ещё раз обнимаются, и Бинх немного скомкано извиняется за то, что ему приходится грубо обходиться с ним при свидетелях. Щелчок замка, и вот вновь начинает дуть из стылого коридора. Они оба выходят, Александр запирает кабинет и ещё раз тепло глядит на Степана. Скоро начнётся аппель, поэтому нужно поторопиться. Бинх провожает юношу до выхода, незаметно сжав на прощание его ладонь, и идёт назад. Тревога опять охватывает сердце, и мужчина пытается сдержать себя, чтобы не повернуться. Голова заполнена только зелёными печальными глазами и немного прерывистым глухим голосом. Александр теряет всё слишком быстро. — Wer ist das? * — раздаётся сзади чересчур чётко и режуще. Бинх бледнеет.