Родительское собрание

       Кирилл только усмехнулся, когда Леха – его близкий друг, пригласил его на новоселье. Он купил маленькую двухкомнатную квартирку в доме на Серебренниковской – там, где жила Лейла. Сердце неприятно кольнуло, когда Земцов тянул на себя тяжелую дверь подъезда; никогда прежде он не думал, что такое красивое девичье имя будет отдавать горечью на языке.        Кирилл не знал номер квартиры, в которой жила Лейла и, сидя на краешке черного кожаного дивана с бокалом виски в руках, он понимал, что это к лучшему, ведь если он потеряет контроль из-за алкоголя, то не пойдет к Алиевой домой, чтобы устроить сцену.        Земцов не понимал, почему эта невысокая кареглазая школьница так прочно засела в его мыслях, будто за те несколько встреч, что у них были, да один-единственный поцелуй, Лейла пустила в него корни, которые не сможет, кажется, выкорчевать даже самый умелый садовник.        Кирилл всегда боролся за тех девушек, которые ему нравились. Он умел красиво ухаживать, красиво говорить, да и его внешность была прекрасным подспорьем для завоевания лиц противоположного пола. Иногда это больше напоминало игру, чем реальную жизнь, а любовный интерес все чаще и чаще превращался в спортивный.        Земцов много раз называл любовью то, что даже близко не подходило к этому высокому чувству. Заветное для каждой девушки «Я люблю тебя» он произносил легко и непринужденно, и в конце-концов эти слова перестали быть для него особенными, перестали значить вообще хоть что-нибудь.        Осознание собственной глупости пришло позже – в тот самый момент, когда Кирилл понял, что за Лейлу нужно не бороться, а отпустить ее. Не потому, что она ему не нужна, а потому, что он желает ей счастья. Не себе, а ей.        Кирилл с силой сжал бокал. Он чувствовал себя дураком и не понимал, как мог не понять, что прежние его отношения – это не любовь. Он думал о том, что теперь вся его жизнь вот-вот превратится в тоску по Лейле, в размышления об упущенных возможностях; что теперь все, что у него осталось – это горький привкус на губах после самого сладкого поцелуя в его жизни.        Земцов сделал еще один глоток. Он не напивался в хлам уже очень давно, потому что контроль над самим собой был важен для него. Но сейчас Кирилл хотел только одного – забыться самому, а заодно еще и забыть о Лейле. Хотя бы на пару минут.

***

       Сначала, честно, она положила руки на его грудную клетку, чтобы оттолкнуть, но потом, почувствовав терпкую сладость мятной жвачки и обжигающую горечь сигарет на своих губах, Рита только сжала пальцами лацканы директорского пиджака, пытаясь найти в себе силы, чтобы начать сопротивляться.        Артем целовался умело. Он весь был словно факел, который делился с ней своим пламенем. Рите казалось, что она горела заживо, да вот только это ощущение пожара в собственном теле было приятным, даже слишком.        Не отрываясь от губ девушки, Казанцев касался кончиками пальцев ее длинных и мягких волос. Его глаза были закрыты, но он все равно видел перед собой удивительный голубой взор Маргариты Юрьевны и платиновый блеск ее волос.        Поцеловав ее, Артем понял, что жалеет только об одном: что не сделал этого раньше. Их вечные стычки, попытки задеть за живое, многозначительные взгляды – все это было не просто так, все это значило – и значит, гораздо больше.        Рита растворялась в этих ощущениях. Поцелуй, несмотря на свою силу, был удивительно нежным, а Артем Валерьевич не позволял себе лишних прикосновений. Она впервые за несколько лет чувствовала себя счастливой и свободной одновременно – совсем, как в прошлой жизни, когда ее – маленькую семнадцатилетнюю школьницу на кухне в квартире ее родителей впервые поцеловал Игорь.        Игорь.        Имя человека, которого Рита поклялась любить вечно, ярким и болезненным фейерверком вспыхнуло в ее голове. Разжав пальцы, девушка с силой оттолкнула Артема Валерьевича от себя; так, что он ударился спиной о входную дверь.        Теперь Рита стояла в метре от него, прижав тыльную сторону ладони к своим губам, будто пытаясь сдержать крик. Ее голова слегка была опущена вниз, белокурые локоны падали на глаза, скрывая лицо.        – Маргарита… – У Артема пересохло в горле. – Рита, послушай…        – Уходите, – едва слышно произнесла она, не понимая, с чего вдруг он стал называть ее по имени. – Умоляю.        Артем продолжал стоять на том же месте, будто врос в пол. Он точно знал, что Одинцова не замужем и надеялся, что она ни с кем не встречается. Маргарита Юрьевна охотно отвечала на поцелуй, растворяясь в нем, и поэтому такая реакция сейчас так удивляла Казанцева.        – Может, мы лучше поговорим? – предложил он, делая шаг вперед. – Иначе эта недосказанность так и повиснет между нами.        Но Рита говорить не хотела. Она вспомнила острый сапфировый взгляд Игоря, которым он одарил ее после подстроенного Егором поцелуя. Она вспомнила все, что было после этого: их ссору, его молчание на ее «люблю», улыбающуюся Регину и ночной разговор у подъезда, который закончился обжигающим поцелуем.        Рите вдруг нестерпимо захотелось кричать во весь голос, чтобы Артем Валерьевич – и весь мир, узнал о цене этого спонтанного поцелуя в прихожей. Она чувствовала боль, разбавленную чувством вины. Она готова была расплакаться на глазах Казанцева, и только последние крохи самообладания не дали ей сделать этого.       – Мне жаль. – Артем не мог вынести этой тишины. – Правда.        Одинцова вскинула голову и, сфокусировав взгляд на мужчине, неожиданно горько усмехнулась, покачав головой. Ее лицо снова обрело знакомые сосредоточенные черты: такой Артем Валерьевич знал Риту на работе, но теперь понял, что большую часть времени она пытается казаться кем-то другим, пряча за черным париком, карими линзами и твердым взглядом себя настоящую.        – Кажется, между нами уже был похожий разговор, только тогда вы не распускали руки. – Рита скрестила руки на груди, будто пытаясь отгородиться от Казанцева еще больше. – Скажите, Артем Валерьевич, сколько раз в своей жизни, произнеся это «мне жаль», вы действительно жалели?        – Хотите сказать, что мне плевать? – резко выплюнул он и сделал шаг вперед. – Пытаетесь сделать из меня злодея?        – Бросьте! – засмеялась она, махнув рукой. – Слова о прощении всегда трудно произносить вслух; они будто цепляются за стиснутые зубы, режут нас по живому. Вот почему они так ценны: говоря «прости», мы наступаем себе на горло. Но чем чаще мы это произносим, тем меньше искреннего сожаления в этих словах.        – Мне казалось, что я не похож на человека, просто так раскидывающегося словами, - ответил Артем. – Если я говорю, что мне жаль – это всегда искренне.        – Хорошо, что вы, по крайней мере, не лжете.        Он все еще не понимал такой странной реакции Маргариты Юрьевны. Артем не считал поцелуй преступлением, но у Одинцовой, видимо, было совсем другое мнение. Он не чувствовал, что ошибся, поступив так, но вина все равно схватила его за горло.        – Дарина говорила мне, что вы были женаты, и что любили свою жену, – полушепотом произнесла Рита. – Смогли бы вы предать ее, поцеловав другую женщину?        – Нет, не смог бы, – честно ответил Артем. – Я поцеловал вас, потому что хотел этого. И еще потому, что точно знал, что вы не замужем, хоть почему-то и говорите об обратном. Я никогда бы не толкнул вас на сделку с собственной совестью!        – Копались в моем личном деле?        – Да. – Выдавать Анну Александровну он не стал. – Маргарита Юрьевна, я не жалею о том, что сделал. Но жалею о том, что причинил вам боль.        – Как все у вас двойственно, Артем Валерьевич, – пробормотала она. – И жаль вам, а страдает всегда кто-то другой. Дарина, Маша Соболева… Я.        Артем отвечать не стал, потому что эти холодные слова, произнесенные в тишине теплой квартиры, были правдой. Всегда страдает кто-то другой. Из-за него.        – Мне лучше уйти. – Он развернулся спиной к ней и взялся за дверную ручку. – Больше этого не повторится.        Рита взглянула на мужчину. Теперь, когда перед ее глазами не было его лица с обжигающе-мятным зеленым взглядом, дышать было как-то проще. Она думала о том, что теперь Артем Валерьевич знает о ней слишком много: настоящий цвет волос и глаз, семейное положение… И то, как она может растворяться в поцелуе, сжигавшим ее дотла.        Она ценила правду, потому что знала цену лжи. Они с Игорем скрывали свои отношения, по сути – обманывали всех вокруг, и это закончилось трагедией. Стоя первый раз у его могилы, Рита поклялась, что будет честна, прежде всего, с собой. Конечно, разговоры о муже, которого у нее не было, парик и линзы никакого отношения к правде не имели, но были защитой. А сейчас правда была совсем в другом.        Ей понравилось. Чувство вины съедало Риту прямо сейчас, но обманывать себя она не стала: поцелуй Артема Валерьевича что-то изменил в ней. Она, наконец, будто стала живой. И впервые за несколько лет почувствовала себя беспечно-счастливой.        – Артем Валерьевич, – позвала она его, не понимая, зачем делает все это, – хотите чай?        Он обернулся через плечо, обжег ее взглядом зеленых глаз.        И не сказал «нет».