Родительское собрание

       Когда Рита была беременна, она мечтала всего о двух вещах: чтобы родилась девочка, обязательно похожая на Игоря. Ира родилась холодной зимней ночью тридцать первого декабря, и ее первый крик, разрезавший стерильную чистоту родильного зала, совпал с первым залпом городского салюта.        Когда заметно уставшая от затяжных, весьма сложных родов акушерка положила крошечную девочку Рите на грудь, она поняла, что судьба сделала ей щедрый подарок: Ира, хоть в ней и угадывались мамины черты, да и пронзительные голубые глаза тоже принадлежали ей, все-таки больше взяла от Игоря.        Чем старше становилась дочь, тем отчетливее порой Рита видела в ней знакомые и такие любимые черты. Ире, кажется, достался спокойный характер Игоря, к которому приплюсовалась еще и его рассудительность. Она никогда не устраивала истерик, не была капризной, и даже известный «кризис трех лет» протекал у девочки совсем не так, как у других детей.        Именно поэтому Рите было сложно поверить в то, что Ира так себя повела. Прежде она никогда не демонстрировала недовольство тем, что часто остается у Екатерины Олеговны.        Рита не считала себя хорошей матерью, но и плохой – тоже. Слова разгневанной Маши до сих пор звучали в ее голове, неприятно укалывая где-то около сердца. Глупо было вот так сбегать посреди ночи, никого не предупредив, даже не подумав о ребенке.        Сейчас Рите казалось, что она не только предала Игоря, переспав с Артемом; точно также она поступила еще и с дочерью, оставив ее одну, будто Ира была всего лишь аксессуаром к ее непростой жизни, который можно оставить на тумбочке, словно запасные ключи от машины.        Рита совершила ошибку, но совершенно не представляла, как теперь ее исправить. Она проснулась на полу у Ириной постели, чувствуя неприятную тяжесть во всем теле из-за часов, проведенных в неудобном положении. Сначала она хотела разбудить дочь и сразу же попросить прощения, но малышка, укутанная в свое одеяльце, спала слишком сладко, чтобы нарушать ее сон.        На кухонном столе Рита нашла записку от Маши. Соболева, почерк которой так и не изменился в лучшую сторону, извинялась за то, что утром повела себя слишком резко, но продолжала настаивать на том, что с Ирой необходимо поговорить. Рита, заваривая чай, подумала о том, что из Маши, наверное, мать выйдет на порядок лучше.        На душе у нее было и горько, и сладко одновременно, будто кто-то заставил Риту разом выпить бутылек солодки. Этой ночью Одинцова была непозволительно счастливой. С Артемом было… хорошо. Это, конечно, слишком простое слово для того, чтобы описать те эмоции, что разгоняли кровь по Ритиным венам, но оно в то же время было самым подходящим. От этого ей и было так сладко.        Но слезы Иры добавили сюда невыносимую горечь, затягивая красивое яркое полотно мутной вуалью Ритиной вины. Она поступила ничуть не лучше тех женщин, что оставляют ребенка в угоду собственной личной жизни, пытаясь создать для себя новую семью, в которой часто не находится места для кого-то третьего.        Рита допивала уже третью чашку чая, когда подняла взгляд и увидела дочь. Ира стояла в дверном проеме, прижимая плюшевого зайца к груди, глядя на маму печальными голубыми глазами.        Она соскочила со своего места, чтобы как можно скорее обнять дочь, но девочка неожиданно отступила назад, и это вызвало у Риты самый настоящий ступор. Ей казалось, что все это происходит в каком-то дурацком сне и никак не может быть частью ее жизни.        – Ты меня больше не любишь?        Ира задала этот вопрос так уверенно, что на секунду Рита подумала о том, что дочь долго репетировала, прежде чем произнести эти чудовищные слова вслух.        – Люблю. Конечно, я тебя люблю, – хриплым от подступающих к горлу слез голосом произнесла она. – Я больше всего на свете люблю тебя.        Ира на несколько секунд закрыла глаза, перехватив зайца покрепче. Она явно собиралась сказать что-то еще, но, кажется, никак не решалась.        – Скажи мне все, что хочешь, – ласково попросила Рита, хотя внутри нее все бесновалось от ненависти к самой себе. – А потом мы во всем разберемся.        Ира выдохнула. Ира кивнула. А потом едва слышно произнесла, отойдя от мамы еще дальше и прислонившись спиной к стене:        – Маша сказала, что ты уехала на работу. Но я знаю, что в школе не работают ночью.        – Верно, – кивнула Рита, понимая, что нужно быть честной. – Не работают.        – Тогда где ты была? – уже гораздо громче спросила Ира. – Почему ты меня бросила?        Рита понимала, что от ее ответа сейчас зависит слишком многое. Практически все. Она могла что-то придумать, сослаться на кого-нибудь. Солгать. Но Ира нуждалась в своей маме – той, что всегда была с ней честна, с той, что никогда бы не оставила ее одну.        – Маленький, помнишь, мы как-то говорили о Маше и Максиме? – спросила Рита, протягивая к дочери руку, но девочка дернулась. – О том, что они на свидании. И ты спрашивала, что это такое, помнишь?        Ира кивнула.        – Так вот я тоже была на свидании.        Девочка округлила и без того большие глаза.        – С Машиным Максимом? – шепотом спросила она.        – Нет, что ты, – засмеялась Рита. – Максим – это Машин муж, и только она может ходить с ним на свидания.        Ира провела рукой по темным волосам, собранным ею самой в неряшливый хвостик. Рита пыталась объяснить ей все максимально понятным языком, но все равно переживала, что дочь не сможет понять ее до конца.        – Мам, но ведь твой муж, папа, он же… умер, – выдавила Ира. – Как ты тогда могла пойти на свидание?        Рита выдохнула.        – Я была не с папой.        Она ждала, что Ира спросит о человеке, с которым она была этой ночью. Но дочь несколько секунд смотрела на нее в упор, а потом ее глаза как-то сразу наполнились слезами.        – Ты – предательница! – крикнула Ира, бросив Рите под ноги своего плюшевого зайца – ее подарок.        И убежала, захлебываясь слезами.

***

       – Знаешь, даже толком ничего и не видно, – сказал Кирилл, внимательно посмотрев на Лейлу, лицо которой было прекрасно освещено яркими флуоресцентными лампами кафе. – Тебе бы на визажиста пойти учиться.        – Отличная идея, – усмехнулась Алиева, вспоминая, как убила два часа на то, чтобы замазать творение Андрея на своей щеке. – Дамир ничего не заметил, ну, или не хотел замечать.        – Ты всегда так странно говоришь о нем, – заметил Кирилл. – Будто… опасаешься, хотя он твой брат.        Лейла кивнула, потому что отчасти это было правдой. Дамир всегда был ее защитником: и перед родителями, когда они были живы, и перед всем остальным миром. Она ничего и никогда не боялась, потому что знала, что старший брат всегда встанет на ее защиту. Но все как-то резко изменилось, и пути назад уже не было.        – У Дамира очень тяжелая работа, – пробормотала Лейла. – Он уже много лет служит в ОМОНе, и это отложило определенный отпечаток на его личность. Но... Он – это вся моя семья, других родных у меня нет.        – Мне очень жаль.        Лейла снова кивнула. Слова Кирилла о сочувствии ее не раздражали, потому что его «мне очень жаль» было искренним, а не брошено ради того, чтобы заполнить пустоту.        – У нас была очень хорошая семья, – тихо произнесла девушка, потому что слова, несколько лет стоявшие комом в горле, просились наружу. – Мама работала учителем. У папы был маленький бизнес, который, впрочем, приносил хороший доход. А Дамир уже работал там, где работает до сих пор. Все было хорошо, мы были счастливы. Я, знаешь, мечтала стать учительницей, как мама. А потом, – она опустила глаза вниз. – Мама и папа погибли. Переезжали на машине железнодорожные пути, и их сбил поезд.        – Несчастный случай? – спросил Кирилл. – Я слышал, что на путях такое периодически случается.        – Несчастный случай, – словно эхо, повторила Лейла. – Только вот, знаешь, за неделю до их смерти Дамир был сам не свой. А за день – расстался со своей девушкой, на которой хотел жениться.        – Что ты хочешь этим сказать? – не мог понять Кирилл. – Что твой брат знал, что случится эта трагедия? Ты не думаешь, что его нервозность связана как раз с тем, что он планировал расстаться с девушкой?        Лейла побледнела, будто ее поймали с поличным, а потом отрицательно покачала головой.        – Понимаешь, когда сообщили эту новость, Дамир не казался ни шокированным, ни удивленным, – прошептала она. – Он будто ждал плохого. И дождался его.        Это больше напоминало шпионский детектив. Кирилл сомневался в том, что подозрения Лейлы, которая на момент гибели родителей была двенадцатилетним ребенком, имели под собой хоть какие-нибудь основания. А реакция Дамира…        – Все переживают потерю по-своему, – сказал Кирилл. – И неужели ты думаешь, что он не рассказал бы тебе, если бы что-то знал?        – Не рассказал бы, – ответила Лейла. – Дамир – очень скрытный человек, он всегда был таким. В любом случае, – тряхнула она волосами и даже попыталась сделать вид, что ей совсем не больно, – маму и папу это не вернет.        Кирилл взял девушку за руку и едва ощутимо сжал. Лейла не заслужила ничего плохого, но жизнь почему-то крепко издевалась над ней. Это было слишком далеко от справедливости.        – Лейла, ты же собираешься поступать в медицинский? – неожиданно спросил Кирилл. – Но мечтала быть учительницей?        – Я и до сих пор мечтаю, – горько усмехнулась Лейла. – А поступление в медицинский – это мечта Дарины Евгеньевны.        – Твоей учительницы по русскому? – уточнил Кирилл, услышав знакомое имя. – Что-то я совсем запутался.        – О, это не сюрприз для меня! Тут кто угодно запутается, – она закатила глаза. – Дарина Евгеньевна действительно учит меня русскому и литературе, но в прошлом я знала ее, как девушку Дамира. Ту, на которой он хотел жениться, а потом бросил. И вот она собиралась быть врачом, я точно это помню.        – И Дамир теперь заставляет тебя поступать туда, куда не хочешь?        – Профессия врача важна, Кирилл, – ответила Лейла. – Я не знаю, зачем ему это. Не понимаю, почему Дарина Евгеньевна вдруг стала учительницей. И причина их расставания мне неизвестна, но мне кажется, что они любят друг друга. До сих пор.        – Поэтому ты сказала, что любовь твоего брата не приносит ему счастья? Потому что они не вместе?        – Да. Именно поэтому.        Они вдруг снова как-то оказались у запретной темы любви. Кирилл разрезал яблочный штрудель на кусочки, потому что пока не понимал, как ловко избегать разговоров о чувствах. Он не собирался напоминать Лейле о своей любви и пытался как-то ужиться с ноющей болью в сердце. Но от того, что она сейчас сидела напротив него в кафе, рассказала историю о своей семье, призналась в том, что не верит брату, от этого невероятного доверия в груди Земцова алым пятном расползалось тепло, которое действовало, как обезболивающее.        – А что будет, если Дамир узнает о том, что произошло? – спросил Кирилл, потому что этот вопрос беспокоил его. – Он не обидит тебя?        Лейла пожала плечами.        – Я могу быть уверена только в одном: если Дамир узнает о том, что сделал со мной Андрей, то убьет его, не раздумывая.        Кирилл кивнул и едва слышно произнес:        – Я тоже. Я бы тоже убил его, если бы меня не остановили.        Лейла стала еще бледнее.        – Он того не стоит, – прошептала она.        – Он не стоит, – согласился Кирилл. – А вот ты – да. Ты стоишь чего угодно, Лейла. Чего угодно.

***

       Маша не ожидала, что первое, что она увидит, войдя в квартиру – это Риту, сидящую у комнаты дочери; глотающую слезы и периодически скребущуюся в запертую дверь.        – Вы не помирились? – спросила Соболева, протягивая женщине руку. – Нужно встать, умыться и все рассказать мне.        Рита кивнула, позволяя Маше увести себя в ванную. Пока та вытирала ее лицо ватным диском, смоченным в ледяной воде из-под крана, Одинцова, то и дело срываясь на хрип, пересказывала разговор с дочерью. Соболева то хмурилась, то удивленно изгибала брови. Она даже улыбнулась, когда услышала имя Максима.        – Я не понимаю, – прошептала Рита, – почему она убежала? Я была с ней честна.        – Понимаешь, – начала Маша, садясь рядом с ней на бортик ванны, – Ира хоть и не застала папу живым, но у нее уже сложился образ и чувства к нему, она знала, что ты его любишь, а если любишь, значит навсегда. Как тогда ты могла пойти на свидание с кем-то ещё? У детей в разном возрасте свое понимание о любви. И о том, как она выглядит, и как люди себя с ней ведут, – она сделала паузу. – Для деток Ириного возраста любовь – это такая штука, которая только у взрослых. Раз и навсегда. Мама и папа – главные примеры этого, отсюда и такая реакция.        Рита, заглянув в карие Машины глаза, снова заплакала и уткнулась ей в плечо.        – Я была права, – пробормотала она сквозь слезы. – Из тебя получится прекрасная мама, гораздо лучше, чем из меня!        Маша погладила бывшую учительницу по голове.        – Это все пары по психологии в МГУ, – улыбнувшись, ответила она. – Ты – прекрасная мама. Не идеальная, но настоящая. Не смей наговаривать на себя.        – Она сидит в своей комнате и не выходит. Я не знаю, что делать.        – Может, попробую я? – предложила Маша. – Нужно ее как-то расшевелить.        Рита кивнула, потому что другого выхода просто не было. Срывать дверь с петель было глупо. А дожидаться, пока Ира выйдет из комнаты сама, было и страшно, и больно одновременно.        – Мышка, – постучала в дверь Маша. – Я вернулась с конференции. Впустишь меня?        Сначала не произошло ничего. Несколько минут Соболева простояла у запертой двери, а потом все-таки услышала щелчок замка. Восприняв это, как приглашение, девушка вошла в комнату.        – Ты меня обманула, – тут же заявила Ира. – Мама не работала! Она сама сказала, что была на свидании!        Маша, опустившись на корточки, притянула девочку к себе. Ира была заплаканной и нахмуренной, нуждавшейся в заботе и любви. Рита была прекрасной матерью, но не бывает детей, которые не капризничают, не плачут и не требуют серьезных ответов на не менее серьезные вопросы.        – Мама должна была рассказать тебе сама, Мышка, – объяснила Маша. – Почему ты так расстроилась?        – Потому что, – всхлипнула Ира, – она не любит папу. А ходит на свидание с другим мужем!        Маша улыбнулась и поцеловала девочку в темную макушку.        – Ну, во-первых, у мамы нет другого мужа, – начала она. – А во-вторых, она любит твоего папу, она всегда будет его любить, но… Его нет рядом. И маме одиноко.        – У нее есть я! – воскликнула Ира.        – Да. И ты – центр ее Вселенной, – заверила ее Маша. – Но есть и другие вещи, которые сложно понять, когда ты маленький. Смотри, иногда мне нужно что-то достать с самой высокой полки, и тогда я зову Максима. Или мне снятся кошмары, а он приносит мне еще одно одеяло. А еще он покупает мне мармеладных мишек по утрам.        – То есть, – протянула Ира, – любовь и муж – это когда по утрам приносят мармелад?        – Что-то типа того, – засмеялась Маша. – Послушай, Мышка, мама не хотела нас с тобой будить, поэтому не предупредила, что ненадолго сбежит на свидание. Но больше она никогда так не сделает. Она очень сильно любит тебя.        – И не бросит?        – Никогда, – пообещала Маша. – Скажи мне, как можно бросить такого Мышонка?        Ира кивнула и улыбнулась. Она обняла Машу – крепко-крепко, а потом побежала в сторону кухни, стараясь не поскользнуться и не упасть.        – Мамочка!        Рита подхватила дочь на руки, и девочка обвила ее шею руками. Она старалась не плакать, но получалось плохо, и слезы все равно медленно скатывались по ее лицу.        – Мамочка, не плачь, – попросила Ира. – Я больше не буду закрываться в комнате. Обещаю!        – Я знаю, маленький, – ответила Рита, улыбаясь сквозь слезы. – Это я от счастья плачу.        – А что, от него тоже плачут? – удивилась девочка.        – О, еще как, – авторитетно заявила Маша, подходя к ним. – Но лучше этим не злоупотреблять.        – А что такое заволутрупять? – не поняла Ира.        А Рита и Маша засмеялись.