без названия

4 глава. 27 мая, 2017. мне лишь иногда нравилось включать музыку с динамиков телефона. с уверенностью заявляю, что я из тех людей, что везде и всюду: будь то театр или ж похороны - носят наушники. вхолостую, как я это называл. мне очень нравилось чувствовать их в ушах - этот особый комфорт защищенности, эта особая связь со своим девайсом. к тому же нервозность и тревожность заставляли меня перебирать этот белый шнурок. сам поражался, как у меня получалось сплести пальцами такие загогулины - а я всего лишь немного распереживался. так и ходил все время в наушниках, снимая их лишь на прием ванны или душа, или когда учитель сильно рассвирепеет, что я такой негодник. к слову, нам на уроках разрешалось включать музыку - только с плеера и так, чтобы она никому не мешала. в случае стычки с преподом я просто вешал наушники к ушам, не вставляя, и включал любимые треки - просто чуть погромче, чтобы было слышно. подростковый бунт во всех его проявлениях. это не было чем-то натянутым - я совершенно точно прирос к ним своим телом и считал их такой же частью себя, как, например, левую руку. и капюшон. вкупе все это выглядело так, будто я какой-то гот или бунтарь: злобный взгляд из-под навеса, сам высокий и худой в мешковатой одежде, руки убраны в карманы. или карман - так даже лучше. мне очень нравились одежды типа анорака или худи, где был большой общий карман внизу. в дни похолоднее я мог позволить себе надеть такую вещь, переложить какую-то часть вещей из рюкзака туда к себе, как кенгуру, и ходить чуть более довольным, чем обычно. а рюкзак все равно носил - без него уж совсем дико. ничто не греет. если так задуматься, то мой «уникальный набор»: наушники, капюшон, карманы, рюкзак - всего лишь попытка скрыться от глаз и социума. я никакой не социо- или психопат и не имею туповатой подростковой склонности приписывать своей личности какие бы то ни было симптомы и диагнозы, но скромные факты как-то сами за себя. моему затылку комфортнее, когда он покрыт теплой непрозрачной тканью, моей спине лучше, когда она защищена рюкзаком. руки я прячу. и вовсе не потому, что крашу ногти. не знаю, в каком возрасте это пошло и откуда, собственно, выплыло, но мне крайне нравилось покрывать ногти какими-нибудь цветами. не, я не как женщины: не собираю ящиками и полками примочки для маникюра. у меня есть единственный флакончик черного лака, который уже полгода бессменно стоит, задвинутый в самый укромный уголок стола. иногда, когда появлялись сколы на кончиках, я подкрашивал - а то некрасиво - и убирал, откуда взял. я не был фанатиком этой идеи, ничего не пилил и не обрезал, мотив тут - всего лишь симпатия к подобному спектру. до этого я имел пузырек темно-фиолетового оттенка; по глупости я даже не заметил, что он блестящий: с мелкими такими, как пудра или тени, сияющими крупичками. долго мне так проходить не удалось: собрал несколько колких фраз, что я петушок и девочка, поэтому эту маленькую оплошность пришлось отдать габриэлле. следующим я приобрел уже названный черный лак - вот и пользуюсь им по сей момент, хотя он уже, выражаясь локально, пожилой. особенно я обожал, как насыщенно бликует свеженанесенный состав. лучший момент каждую неделю-вторую. эта самая габриэлла, которую я, как подружку суровых дней, называю габи, как-то намазюкала мне ногти оранжевым или красным, да так, что я это не мог ни отодрать, ни сковырять - ни, что греха таить, скусать. она делала как-то по-особенному, чем-то там мазала и обрабатывала и сушила под ультрафиолетом - полагаю, дело в этом. мне пришлось отождать два месяца, пока ногти полностью не отросли, срезать их под корень, что я очень не любил. я опрятный мальчик, но мне нравилось оставлять несколько миллиметров от кончиков. и вовсе не потому, что я мечтал повыцарапывать глаза каждому ублюдку, что косо смотрит мне вслед. вот такая ебанутая эстетика. на основе единственной своей подруги, могу стойко заявить, что я совершенно не терплю женщин и их устройство. совершенно не клеится даже подобие человеческих отношений с ними - тут возникает парадокс касательно того, как же я снюхался с габи. но, помню, даже в глубоком детстве я был преимущественно один. не изгой и ничего такого: мне нравилось спокойно рассуждать о чем-то, что-то строить из деревянных моделей и конструкторов, наблюдать за другими. лишь когда меня не трогали и не тревожили, я чувствовал себя под защитой. конечно, это вовсе не исключает того, что мне случалось участвовать в групповых играх, коллективных занятиях и просто общественных организациях - я не совсем отшельник или выпаденец. так тоже было хорошо и местами даже весело. однако интроверсия просила кормить себя получше и поплотнее: побольше проводить в уединении и относительной изоляции. под закрытой дверью, в смысле. иногда я даже мог себе позволить закрыть дверь на замок, но это только по праздникам и, вообще-то, самая роскошь, потому что отец запрещал мне заколачиваться. не понимаю, какое ему до этого дело. он говорил, что в закрытых дверях всегда есть опасность - я верил на слово и не вдавался в подробности. пусть будет, как он хочет, лишь бы меня не трогал. с габи мы начали общаться со средней школы - она сама подошла ко мне с какими-то бумажками на день волонтера. разговорились, даже поболтали о погоде и животных - оказывается, у нее был замечательный пушистый пес. тогда выяснилось, что она училась в параллели, но, так вышло, что в следующем году ей посчастливилось перевестись к нам. мы стали гулять иногда, я даже порой выгуливал ее собаку, когда она болела или не могла; на выходных пару раз проводили время вместе: я попытал удачу побывать в ее семейном особняке в три этажа. честно, для людей, что всегда жили в обстановке «чуть ниже среднего», это так удивительно и неприятно-волнительно. ходишь по таким хоромам и только боишься: ведь их домработница едва протерла полы, а я хожу тут, пачкаю ногами их паркет. они и мылом, небось, пользовались исключительно мажорским. каким-нибудь французским или подобным произведению рук тайлера дердена. лучшее сырье из собственных задниц зажористых мамаш. богатеньких фрау местных херов - такие каламбуры, уж извините. рассматривал я их филигранные лепнины, хрустальные люстры - чуть подивился, но слишком быстро устал от мерцаний всего мажорского. голова раскалывается от самой атмосферы домов, которые хоть как музей используй. но время у нее проводить я любил. в просторной комнате моей подружки чего только не было: даже в приставку впервые я сыграл именно у нее в гостях. может, даже лаки для ногтей боялись зажиточности этого дома, поэтому и не стирались с моих ногтей. и все же: с динамиков я слушать не любил. звук там такой... потрепанный временем и уделанностью моего телефона. не уверен даже, может, там давно все покрылось каким-нибудь ржавым налетом или вовсе расползлось. случалось, что я топил телефон: это была хорошая возможность заменить уже мою битую пятерку на что-нибудь другое, однако рисовый способ, казавшийся мифом, сработал. я был лишен возможности получить что посвежее и, к тому же, наказан. после того, как телефон поплавал в волнах рейна, примерно через полгода я умудрился уронить его плашмя на плитку - экран покрылся паучьей сеткой колотого стекла. так я и зажмотил денег на ремонт, предпочел несколько раз нормально поесть в макдаке. а что? мне вполне подходило ходить с разбитым экраном. в подарок к этому была лающая ругань моего папаши: что руки из задницы, что не ценю ни то, что имею, ни то, что получаю вдобавок - это он про деньги на починку, что любезно выделил с премии. мне оставалось лишь терпеливо вздыхать в ответ на его нрав. нелегко, когда одно, что волнует твоего папашу - это состояние пятилетнего телефона. ничем более за те же пять лет он тоже не озаботился, поругивал иногда только. наушники были моими незаменимыми помощниками: друзьями два в одном. не представлял себе выйти за пределы своей комнаты - и в ее пределы - без них. так мне было лучше даже в самый напряженный момент. стремление уединиться именно так даже в самый напряжённый случай, всегда пусть и не основательно, но помогало облегчить переживания и нервный тремор. даже если я там ничего не слушал - это была внутренняя защита. так я знал, что мне грозит меньше. думаю об этом и случайно вспоминаю небольшой несчастный случай - это настолько опечалило меня тогда, что я запомнил, как это было. не обошлось без моего излишнего трагизма и даже психов, но и без скорби не обошлось - я склонен испытывать эмоции слишком сильно. буквально морально разрываться от этого, переживая их как бы через край, располняюще ярко, столь тошно. хоть в ледяную воду окунайся - от этого трудно остыть. мне приходится вечно задерживать дыхание, считать до десяти и прочие прочие мелочи, якобы помогающие удержать спокойствие и концентрацию. но все же крыло капитально, в ссорах я взрывался, действительно желая уничтожить и истребить на корню своего противника, в делах благодарности я испытывал чуть ли не моральное прикаяние, слезную обязанность. все это было так отвратительно - все потому же я испытывал это чувство ярче, и мне было противнее оттого, что противно. худшее из ощущений: неловкой оплошностью завести себя в чувственный парадокс, и так и не мочь вывести себя из вечных кругов цепи событий. все по типу «бешусь потому что бешусь, оттого бешусь еще сильнее». мне даже в голову не приходило, что, возможно, с моими ощущениями что-то не так, что-то вышло из-под контроля и условной нормы. как-то, конечно, пришлось пропить курсом какие-то слабенькие седативные типа глицина, и это дало какое-никакое облегчение, но задуматься о значении происходящего я был слишком мал. проблема, заткнутая в тайну, пока не открытую для меня. все же. не такой стоящей, как может показаться вам, но сильно значимой для меня утратой стало то, что я в нужный момент оказался не так наблюдателен, каким был обычно. мне задали небольшую проектную работу по географии. такие давали некоторым раз в учебный год. я должен был инсталлировать вид какой-либо типической местности, показать ее рельеф, растительность и особенности. все это, конечно, не так сурово и строго, как может звучать. я взял крышку от картонной обувной коробки, принялся намечать на глаз, где что и как буду располагать. такая работа всегда увлекала: я люблю географию. люблю изучать экологию, минералогию, тектонику, что угодно, затрагивает вопросы естественного содержания земли. если быть чуть более хвастливым: добавлю, что на стене я завел и метровую карту марса. мне очень нравилось водить пальцем по ее шершавой и местами заломанной поверхности. изучать, каким образом все устроено на этой планете, пытаться раскопать, как связаны вулканическая и тектоническая особенности с тем, каков сейчас ее рельеф. я обожал обводить кратеры, ледники у полюсов - это было особым ритуалом перед сном, когда я был помладше. когда мне посчастливилось побывать в вене, я присмотрел на книжной ярмарке большой плакат с поверхностями луны и информацией о ней. обе карты - луну и марс - я перевесил на стену, противоположную кровати. так я мог рассматривать их с нее. на этой стене уже висели информаторы по земной поверхности, отдельные сведения, прикрепленные к стене двусторонним скотчем. там же были мелкие вырезки из газет по тем же темам, какие-то интересные заметки и факты, написанные от руки и распечатанные на черно-белом принтере. я очень любил эту стену, но еще больше я любил пересматривать и перечитывать ее от и до. тогда я тоже отвлекся, зачитываясь мелким текстом на фотографии с контуром нашего государства. и вот, уже вырезая один из последних листов для проекта, я задел проводок наушников. разумеется, на себе. они были повешены мне на раковины ушей - так я наслаждался музыкой, когда важно было воспринимать на слух еще и происходящее вокруг себя. я обрезал шнур аккурат под местом разветвления на два - начало упало на пол мертвым грузом. я даже не заметил, что звучание остановилось - так был увлечен своим занятием. и не особо хотелось верить, что найденный короткий провод с вставленным штекером - остаток моих новых еще тогда наушников. любимых наушников. я покусал губу. что-то противно сжалось в горле - этот мерзкий ком обиды и какого-то безысходного разочарования. в носу защипало. мелкие озерца на «поверхности» моего проекта были вовсе не умело обведенными высушенными капельками воды. я действительно чувствовал, как по лицу скатываются слезы - я вовсе этого не хотел, но не мог остановить происходящее. пришлось стыдно стереть их, принести фен и побыстрее засушить это, закрасить маркерами. каменное спокойствие вслед за тем пришло мигом. просто оборвалось всякое страдание. тип местности на импровизированном стенде пришлось переименовать. предыдущий озер не предусматривал. учитель тогда похвалил меня за старания, поощрил щепетильность в вопросах тонкостей. одному мне было известно, чего это стоило. такая я смесь страстей. непостоянство - мое первое имя, а уже второе - аарон.