без названия

2 июня. 2017. в ночь перед этим событием мне сильно не спалось. догадываюсь, почему, но очевидной тревожности, лежа на черной клетчатой простыни, я не испытывал. как и чего-либо в принципе. вакуум: в мозгах и в сердце. смотрел на фотографии, плавно колышущиеся от порывов ветерка из окна, пересчитывал их - снова и снова; проверяя, 23 их все же или 24. никак не мог ни правильно посчитать, ни правильно запомнить. проницать пустоту, разлившуюся в едва тёмной ночи, было еще утомительнее, чем дни ожидания перед этим. лежишь, будто бездыханно, словно растворенный в атмосфере своей мансарды, преимущественно светлой мебели, плотных, чуть приоткрытых штор, из-за которых расстилается зарево. эстетично, но только не тогда, когда тело колют иглы, пронзают от кончиков пальцев до самой печени. это так ело меня. в сотый раз обращаешь взгляд к тонким полоскам фото - я и без прямого ракурса знаю, где какая висит. столько раз уже лежал так, столько раз проходился глазами там - просто так. сейчас это приобретало все больше значения, все больше тихих вздохов и покусываний щеки. все так мимолетно, все незаметно. никогда не приходило в голову, какой незримой ценностью переполнены не столько сами кадры, сколько воспоминания, связанные с ними. привязанные к ним. снова проходишь всю историю и все воспоминания с нуля до бесконечности, перебирая суетные мысли. это было счастьем. я даже не знал, нисколько не догадывался, как был беззаботен и... не побоюсь: счастлив - тогда. я сглатывал, снова и снова давясь тяжелым сковывающим комом. открытые нервы, содранная кожа, кровоточащая беспрерывно. я так устал, я так бессилен во всем этом. оранжевая крыша, резная кровля. круговая композиция плитки под ногами, витиеватость ворот и ограды. я, впервые входящий в это огромное здание, смешивающийся с толпой. приятный свежий ветерок кондиционера в фойе - нет застоя воздуха из-за беспрестанно бегающих студентов. топчусь у входа - боюсь, что раскроют. я еще школьник, меня могут сюда не пустить. поднимаю глаза повыше, под табличку, обозначающую, что это гамбургский университет и ничто иное. пугаюсь камеры, нервно вхожу. и вливаюсь. здесь все такие же, как я, но мне так чуждо. даже... противно, как будто это место, эта атмосфера всецело отвергают мою зеленую сущность. я погружаюсь в мысли о днях и ночи, какой-то беспросветной мгле, туманах, смрадах. удушающих дымах, что оседают в легких кислотным порошком. а потом рассветы, рассветы, лучи солнца, расстилающиеся на водной глади. я сижу на берегу один, делая музыку в наушниках чуть потише - так, чтобы был слышен прибой. бросаю мелкие камешки, нарушая идеальность волны. веет едва уловимый бриз, чувствую кожей свежие мизерные капельки. вдыхаю. чувствую соль на губах. вырываюсь из фантазий. как будто из комы. как будто встаю из гроба - и снова падаю вниз, в яму, чувствую землю, содранные локти, запах крови. чувствую соль на губах. как жаль, что это не море. и не унесут меня чайки на белых крыльях куда-то далеко, за горизонт, где нет ни заброшенного пляжа, ни осколков стекла, на которые я сел, даже не посмотрев. в стране моих фантазий ты не поранишься о лезвия битых бутылок. внутри меня можно пораниться только о лезвия несбывшихся надежд, пустых планов, обманчивых слов и болезненных отношений. между родителями и детьми моего поколения я всегда видел связь. какую-то особую, о которой даже не нужно говорить. я видел, как пусть даже молодые, но уже повидавшие жизнь родители обхаживают своего отпрыска, как ласково ведут его по тропе - и в прямом, и в переносном смысле. я погружался в этот образ, видя, как вначале моего пути, когда я еще и не ходил толком, мою руку выпускает мама. я запинаюсь, пытаюсь держать равновесие. я теряюсь - как так? как дальше? куда я без тебя, постой; оглядываюсь назад - она мне даже не машет. ее лица не видно. она растворилась в воспоминаниях, черты ее давно стерты. вижу лишь развевающиеся на ветру рыжие пряди. она выпускает мою руку резко, даже как будто разрывает. остается там, позади - я очень долго смотрю, оборачиваясь, протягивая руки к ней, прося этим вернуться и помочь мне. но она не возвращается. я учусь идти так, чтобы не падать. баланс нарушен. я учусь идти так, чтобы не смотреть в ту сторону, где должна быть она. я давно уже не малыш. уже не думаю ни о неуверенных детских шажках, в которых прослеживается первая самостоятельность. отречение. я отторг ее, потому что она выбрала не меня. моя взаимность, ставшая обидой. всеобщей, тянущей за собой куда большее, чем вытекший подростковый бунт. отец выпустил мою руку не резко, вовсе нет. я даже не знаю, сделал ли он это, потому что от той стороны я тоже отвернулся. его хватка слабела, поэтому слабела и моя - я не хотел иначе. больше не было горячей крепкой ладони, держащей мою крохотную - в сравнении - ладошку не было. не вижу, не чувствую, не знаю, идет ли он при этим рядом. я действительно боюсь собрать всю решительность, оглянуться в этом тумане, и не увидеть никого. болезнь убедиться в этом разрасталась изнутри, из самого моего маленького сердечка. я должен был остаться смотрящим вперед, не боящимся ни мелкой гальки под ногами, ни валунов. ни взглядов, пронзающих со стороны. ни криков, рвущих и гнетущих мозг. но отчего-то у меня так и не получилось поднять головы, отяжелённой горестью и чувством стертости из любых строк и источников. меня вырезали и забыли. теперь я один во временном хранении, дожидаюсь, пригожусь ли когда-то. мои буквы. строка ли это? или вовсе набор случайных непригодных символов? избитая жажда быть нужным набором слов в чьей-то истории больно щипала где-то изнутри. тянула за кровоточащие отверстия своими нитями. мысли закружились. пуще всего моя тонкая душевная организация питалась надеждой: я смогу быть чьим-то набором слов, абзацем, рассказом; может, если повезет сильнее всего в жизни, главой или даже полноценной историей - но это приходилось искоренять. выкидывать, сминая мысленно, как бумажный листок, текст которой кричит самым красным цветом. самый жирный шрифт, самые рваные края. я чувствую соль на губах. как жаль, что это не море. как жаль, что глаза разъедает не от морщинок улыбки. не видать ее, не уловить, не достать. мне старательно сильно приходится брать уголочек одеяла, чтобы вытереть лицо, и вместе с этим стирать пазлы своей разбитости. я не беспомощен. я даже не сломлен. это всегда было частью меня, как единая композиция - не изымешь. моя детско-родительская связь стала ничем. так сильно щипало под ребрами, что однажды я перестал это ощущать. я переставал чувствовать хоть что-либо, в то же время ощущая это до безумия ярко, приторно. как разлить флакон самых стойких и сильных духов и дышать над ними, пока голова не закружится, не заболит, и сам ты не упадешь лицом в сладкую лужу. пропахнешь французщиной - навсегда. будешь драить скулы самой жесткой мочалкой, самым сильным средством, но бьющий в самый мозг аромат не сойдёт никогда. настолько сильны мои эмоции. в то же время рано или поздно ты перестанешь ощущать и сами ноты запаха, и даже его послевкусие. это станет тобой, ты станешь содержимым пустого разлитого флакона. но все вокруг будут улавливать смрад, несущийся откуда-то. они будут находить тебя и тыкать пальцем. так я это понимал. так это и было. в данный момент я был с самым противным и въедливым парфюмом, буквально ощущая, что этот состав замещает кровь в моих венах, струится по ним, становясь самим мной. родители забыли обо мне. не говоря уже о друзьях, которых я совсем не умел заводить. вроде, это и не сложно, даже элементарно: пару шаблонных фраз, улыбка - располагающее приветствие. но людям со мной, видимо, было слишком некомфортно; или улыбка моя была пугающей и некрасивой, что со мной не хотелось продолжать общаться. скованность не давала мне вдохнуть полной грудью, насытиться кислородом даже наполовину. я голодал, боясь заговорить: показаться нелепым, слишком малым для кого-то, слишком глупым или злым. кроме габи, с которой со старшей школы я вовсе перестал поддерживать связь, я имел честь общаться только с двумя одногодками. недоумеваю, как мне так повезло. темнокожий парень курт, лежавший со мной в одном отделении в больнице. какой-то загнанный, депрессивный - слишком сильно синяки темнели под и без того шоколадной кожей. под глазами, на руках и ногах. мне думалось, что он дрался - я не стал это уточнять. мы встречались в закутке коридора, где редко проходит медперсонал, и разговаривали. он очень много грустил и больше молчал. качал ногой, опираясь подбородком на согнутое колено. смотрел так пусто, будто совсем не присутствовал. не могу понять, почему, но я говорил больше его. мне хотелось понять, почему он так закрыт и связан. в последний раз я видел его у этого же окна. тогда я проходил в туалет в конце этого коридора. за отворотом спиной ко мне виднелась спина курта. какая-то сутуло-беспомощная, зажатая в худые руки. взгляд задержался на нем. меня изумило: он курил в раскрытое окно. в больнице это было совсем непозволительно, тем более в платном отделении. не то чтобы я моралист, приверженец здорового образа жизни, - я и сам курил - просто лишь от него я однажды услышал, что зависимость - это помощь саморазрушению. помочь всем и всему победить тебя. накрыть куполом беспомощности, зависимости. ноги стали тяжелыми, непослушными. сам того не заметив, я сцепил руки в замок, смотря в его затылок. он докуривал, нервно покачиваясь. не знаю, видел ли я воочию, но я точно чувствовал, как влажнеют его глаза и скулы. моя первая зародившаяся эмпатия. рвение помочь. стекло его барьерной неприкосновенности не давало мне даже окрикнуть его в тот момент. я даже было открыл рот, но не смог произнести ни звука. он сел на край раскрытого окна. я знал исход, я знал все исходы, что могут быть в этом случае. и был шанс хотя бы зацепить его за воротник кофты. но я оказался слишком слаб и безволен. не преодолел тяжести конечностей, каменной ледяной крови внутри своего тела. он исчез. я моргнул несколько раз, спеша уйти к месту назначения. умылся. вернулся, будто ничего не произошло, и мои глаза не запомнили рук, отталкивающих его с тонкого подоконника. через несколько месяцев я наконец ощутил все, что должен был тогда. вина неспасенности повисла на моей шее тяжелым камнем - и в метафоре с путем я стал смотреть еще ниже. даже будто не немного перед собой, а просто между стоп, на удаляющийся грунт. мне ощущалось, что еще немного, и я буду ползти, пока не утону лицом в камнях. второй моей попыткой подружиться стал паренек леви. смазливый мальчик с лицом ангела. тот самый случай, когда внешность - прямая противоположность того, что действительно заложено в человека. спадающая на лицо русая челка, идеально растущие - или, не знаю, выщипанные - брови, зеленые глаза. зеленый из разряда цвета светлой хвои, чуть даже голубоватый. мои глаза были больше цвета бирюзы, но я отчётливо помню: в детстве меня называли клеверком. за травяной оттенок. где-то даже мне удалось найти фото, где я стою маленький-маленький. радужки сияют на солнце, кажется, каждая жилка озарена светом, оттого видна настолько отчетливо. цветные нити радужек сияют прозрачным изумрудным. не мутным, как сам природный камень, а ярким, каким и принято называть подобный цвет. с возрастом это, к сожалению, начало угасать. да и глаза мои и без того не светились. этот леви был красив. красив и глуп. фарфоровая кукла с хрустальной - насколько неприкосновенна - внешностью и дрянным характером. острый носик, скулы. чистая, как вываренная простынь, кожа. он был так слащав и учтив поначалу, что я даже повелся на такое пустое красноречие. искусно вешать лапшу на уши под видом доброжелателя. мальчик из разряда пустых душой сынков богатеньких дядь. мне казалось, я был влюблен в него. мне льстило его общество, нахождение рядом с ним. нравилось трогать его мягкую, но хрустящую от чистоты, выглаженную на все 100 одежду. чувствовать едва уловимый аромат пряного парфюма. тонкие нотки апельсина особо шли его образу. пай-мальчик. он вел себя со мной так, будто я что-то значу. на меня можно полагаться, мне можно доверять и, находясь рядом с ним, я почти укрепился в этом мнении. едва сумел поверить. через месяц, как мы подружились, он позвал меня к себе в гости. до этого мы обычно зависали в кафетерии при школе, обсуждали игры на приставку, просто болтали о жизни. он был не так скользк в общении, как я это понял позднее. тогда я даже вырядился, так переживал из-за того, что могу показаться оборванцем среди своих зажиточных товарищей. рубашки я редко надевал - в шкафу висело много новых и неношеных. потупил. перебрал все раза два: что-то мятое, что-то несвежее - времени стирать и гладить уже точно нет. пораскинув мозгами, я выбрал голубую, ту, у которой симпатичный скругленный воротничок. кошу под элиту общества. хотел даже было надеть брюки, но тогда нужно и ремень искать - неприлично заправлять рубашку без ремня, да и я столь худой, что не носил ничего, кроме узких джинсов. обошелся одной рубашкой - из нарядного. те же черные кроссы, что я сменил на новые подобные совсем недавно. мальчик-зайчик, только подтяжек не хватает для того, чтобы выглядеть задротом. мне было около 15, и я выглядел просто максимально нелепо со своими подростково-длинными тощенькими ручищами. дома леви напоил меня травяным чаем - я даже задался вопросом, не собирают ли и сушат ему этот чай персонально где-нибудь на цейлоне, насколько он был приятный и бархатистый на вкус. долго в гостиной не задержались: мы ушли комнату, взяв чипсы из ящика с вредной продукцией, которую, как я понял, тому разрешалось есть раз в неделю. он выкрал эту пачку так тихо и незаметно, что я чуть не выпалил всю контору своим неуместным смешком при служанке. я чувствовал, что леви со мной заодно - мне можно доверять и полагаться. мы устроились под огромным махровым пледом. тогда-то мне и стало странно или даже неловко: зачем я так вырядился? он сидел в самой обычной белой футболке - уж не знаю, сколько она стоила, но много, вероятно, - и домашних теплых штанах. мне стало завидно его комфорту, потому что я слишком долго держал ноги подобранными к себе, и плотная джинса оставляла следы в сгибах ног. я болезненно потер швы и посмотрел на него. видимо, он прочел в моих глазах немую мольбу. – аар, может... переоденешься? я бы тебе дал, у меня много домашнего. меня ни много ни мало удивило такое учтивое предложение. я рассчитывал, что, может, он будет не против, что я просто сниму свои долбанные джинсы. – или вообще сходи в душ и на ночь оставайся. ты хочешь? – он никогда не интересовался тем, отпустят ли меня, можно ли мне. для такого человека, как он, все было на ладони, в пределах «я хочу», и он мерил это абсолютно на всех. – ладно, хочу. после душа я переоделся в выданную им теплую одежду. мы сидели под тем же покрывалом, тыкали в приставку. времени перевалило за полночь. я был очень сосредоточен на игре. так сильно, что чувствовал пульсацию вены на виске. когда он коснулся моих губ, я даже не вздрогнул. я просто не понял, что произошло. полная потерянность: не придал значения несколько первых секунд. не дав мне подумать, он навис надо мной, углубляясь в поцелуе, облизывая бархатистую поверхность губ изнутри. я приоткрыл рот, окончательно переставая отдавать отчет о своих действиях. я впервые целовался. я делал это с парнем из своего класса. самым популярным и смазливым мальчиком. зависть толпы. бабы из всех параллелей бы просто обтеклись, если бы узнали. но в моей голове тогда не было этой мысли. там было совершенно глухо, совершенно увлеченно новыми ощущениями. в комнате был приглушен свет, оттого я почти не видел его лица. тень ресниц красиво спадала на глаза, он мелко оглядывал сначала скулы, а потом губы и подбородок, целуя снова. он делал это не то чтобы умело, скорее уверенно - так, будто хочет. волна мурашек пробежалась по загривку. мне казалось, я был влюблен в него. я утопал в новом чувстве, поддаваясь его языку, становясь мягче. мне казалось, что при нем это можно, раз мы столь близки. я ощутил трение тканей штанов - он сел мне на ноги, близко, почти у таза. смотрит через пелену черных ресниц, - клянусь, его взгляд был такой же поплывший, как и у меня, - даже дышит с особой эстетикой. проходит кончиком языка по уголку и кромке губ. – я хочу этого с тобой, аарон. я покраснел и немного вздрогнул, смотря прямо и растерянно. – я давно хочу, – он шумно выдыхает, опаляя кожу скулы, и трется о меня через ткани, – и ты тоже хочешь, да? давай попробуем. пожалуйста. тебе будет приятно, нам обоим будет приятно, – последние слова он произнес особо тихо. я не сказал ни слова тогда. он начал снимать с меня рубашку, расстегивая спутанно и даже суетливо - мне пришло в голову, что он волнуется, потому что это его первый раз. мое слепое неумение остановиться и отказать. я поддался его рукам, блуждающим по телу. дрожь проходила так, будто я неприкосновенный, - тронь и разобьюсь вдребезги прямо здесь. я вцепился в его спину руками, когда он коснулся мягкими пухлыми губами мочки уха, чуть смочил ее, двигаясь выше, дыша горячо. вовсе забылся. как будто ничего, кроме этого, со мной никогда не было. в конце ему почему-то стало больно. возможно, это было что-то нервное, потому что встать и закрыть дверь в комнату нам обоим представлялось слишком тяжелым - невозможно было отлипнуть друг от друга, оставить все остывать даже не секунду. он заскулил и отстранился, сидя там же, на полу. я захотел помочь ему, узнать, что случилось, и почему теперь его лицо выражает недовольство и обвинение. он сидел тихо, даже не поднимая взгляда. как будто в забытье. встал, пересел на кровать, не отвечая ни на один из моих вопросов. закутался в одеяло. обстановка накалилась так, что я не выдержал. переборов себя, я аккуратно сел на край кровати, положив руку на его плечо. стараясь показать максимальную заботу и желание помочь. он оттолкнул мою руку, отвернувшись. я ушел. через два дня, когда его дружки прижали меня костлявой спиной к холодной стене, я узнал, что леви смертельно оскорблен тем, что я его изнасиловал. сил отбиться или хотя бы сопротивляться я не имел. я хоть и был агрессивным, резким и злым, понимал, что провокация в данном случае - худшее оружие. три перелома рёбер, месяц в больнице, где мне и довелось познакомиться с куртом. история слегка наоборот. важности это не теряет. я ощущал себя преданным. выйдя на учебу уже в следующем полугодии, мне довелось узнать, что леви переехал с семьей в италию. выдох. с одной стороны мне стало легче - теперь некому травить меня за спиной и подбивать левых людей причинять мне боль. но душевную боль я ощущал и без того. глухой вопрос: за что? на этом моменте заканчивается история моего доверия. всякую бессонную ночь мысли заходили на все то, что я не смог отпустить. кипящая боль. события, с которыми я не смирился, не в силах сосчитать убытка. не отпустил, хотя должен был. как жаль, что мои слезы - не морские капли. я хотел бы зайти в соленую воду, окунуться в нее, раствориться там. стать самой водой. стать частью большого, огромного, чтобы перестать существовать как маленькая личность. я заснул, сам не заметив, как. но это была на удивление спокойная ночь. без кошмарных снов, пробуждений в холодном поту, волосах, слипшихся на лбу. совершенно размеренно, ровно. даже в фотографиях надо мной царило спокойствие. утром, только открыв глаза, я увидел над собой отца.