без названия

I don't give a fuck about you anyways

Who ever said I give a shit about you?

You never share your toys or communicate

I guess I'm just a play date to you

You know I give a fuck about you everyday

Guess it's time that I tell you the truth

If I share my toys, will you let me stay?

Don't want to leave this play date with you

— play date — melanie martinez

25 сентября, 2017. по потолку один за одним поплыли лучи проезжающих ночных машин, из вертикально приоткрытого окна периодически задувал по-осеннему холодящий ветерок, и я каждый раз вздрагивал, когда слышал шелест неопавших листьев. не от звука, а от тонкой прохлады, пробирающейся под кожу. сигарета, протянутая между пальцев, продымилась до фильтра — я не скурил и половины, прежде чем забыл о ней. пепел, падая мне на ногу, протлел на ноге островки голой кожи, где до этого были тонкие черные волосы. я не замечал, закрыв глаза и откинув голову назад над своими фотографиями на тросах, слушал вперемешку depeche mode, twenty one pilots и какой-то до безобразия грустный фонк. выдох. блеклые под мелькающим светом пальцы коснулись моей щеки, кончики исчезли в худобе скул, рисуя очертания ямочек и углы челюсти. я ощутил, как кровать со мной прогнулась под весом, бедро потеплело от чужого тела. его руки, тихие до невозможности, дрожащие и неприлично медленные, едва ощущались кожей, но пронизывали до самого позвоночника, электризовали мое глухо сбитое сердце, нигде не оседая, растворяясь, растворяя, выжимая последние выдохи. не бейся, не выдавай жизни. это все физиологичность, моя физическая глупость, — я искал оправданий неугасаемому желанию видеть, касаться, вдыхать. горячими на контрасте с изоконным сквозняком пятнами они блуждали по моей груди, и я едва держался, чтобы не скинуть руки с себя, заставить сжать мои запястья над головой, прижаться всем-всем, что только есть: возьми все мое, возьми мое тело, возьми мои руки, ноги, возьми меня целиком и полностью, с головой, с моими внутренними бесами, не дающими жить. я зароюсь в твои волосы, ты подашься, обвивая меня сильными руками, и я весь твой, весь для тебя. я сломался непонятно под чем. несуществующий образ обличил всю суть моего существования, и я погряз в этом липком иле, все туже затягивающем меня без права на новый вдох. мозг отравлен. им, его дурацким странным запахом, что не похож больше ни на что в мире: какой-то кардамон, травяная сладость и терпкая мускусность, — мои наркоманские гормоны, не терпящие разлуки, жаждущие присутствия, постоянной связи, отчего я был вынужден тупо следовать, как немая тень, которая не имеет права на появление. я не выдержал и прильнул к ладоням полностью, подставляясь под кисти, обтираясь теплом от подбородка до ребер, задержав губы на нежных выступах косточек, обращая пальцы внутренней стороной ко мне. вцепился в запястье, обернув своими ладонями и задерживаясь так, будто ничего этого не станет, как только я открою глаза обратно. дыхание надо мной отозвалось мурашками, и я опустил тяжелые веки, выдавая взглядом истому, заставляя, нет, прося этот момент длиться дольше. бесконечное падение. бесконечная прострация. я бежал, но не находил конца своему побегу. останавливаясь, не находил равновесия, и снова падал. его белая кожа была совсем не как моя. мы похожи фототипом: наверняка оба никогда не загорали, поддаваясь солнцу лишь с огромным риском быть опаленными, он — истинный кельтский тип: его длинные рыжие ресницы, редкие брови, изящная, аристократическая худоба, компенсированная профессиональным спортом. глаза — хитрые, холодные и ищущие, пронзающие и колкие. я боялся сталкиваться с ними. я хотел смотреть в них украдкой, в эти яркие, нежные, искрящиеся кристаллы его радужек. мои глаза — вечнозеленый лес, его — янтарь и малахит. в одном из них девственно распускаются почки весенних ив, в другом теплится засохшая и набравшаяся от красок времени кора. его молочная прозрачность кожи, хрупкая, будто пыльца мотылька, моя — ровная и светлая везде, кроме носа. на узкой спинке с самого детства были пятна темных точек — веснушек, которыми меня целовало солнце. его оно явно брало насильно и не щадя: на теле не было ни одного места, где бы этих пятнышек не было. разрешая никому не дозволенное, он дал моей руке зайти под футболку. в его мимике я высматривал пренебрежение и безразличие, но тяжесть воздуха давила на нас, срывая тросы терпения. обтягивающая тонкие ребра кожа покрылась мурашками под нажимом моих дрожащих ладоней. я размашисто обвел его бедра, сглатывая от невозможности хоть сколько-то ждать, избавил от лишней ткани. такому нельзя быть спрятанным, оно должно быть достоянием, сокровищем: моим личным, моим единственным, моим самым драгоценным, только моим. моя поталь, мои хлопья сусального золота на фарфоре. я опустил голову, скрывая нерешительность в глазах за поволокой тонких ресниц. губы, зализанные до раздражения и покалывания, но сухие и оттого чувствительные, приняли касание с его губами. они мягкие, скрывающие свою нежность, отвечающие незамедлительно. пытаюсь запомнить узоры его созвездий глазами, руками; если было бы можно, я бы фотографировал каждый сантиметр его непохожего ни на одно другое тело. я остановился рукой на его груди, сближаясь сердцами в ритме биения. его — спокойное и размеренное, мое — безумный мотор, отматывающий последние обороты: отчаянное, отчаявшееся. простынь сбилась и местами намокла, отдавая остатки тепла наших тел под слабым дуновением ветра. фотографии перелистываясь, волнуясь неровным рядом, будто вот-вот упадут и расстелются по полу, выдадут меня с головой: он увидит себя, подписи к карточкам и все-все поймет… утро бредет на небо тусклым, розовеющим солнцем, выступает из тучной густоты неба. я прижался к вздымающейся груди, прячась в резкий изгиб шеи. мой покой. такой холодный, такой горячий. ресницы мелко дергаются под мурашками сквозняка, я ежусь, натягивая одеяло на самые брови. сон, кажется, отступил: тело непроизвольно вздрогнуло, выдергивая меня из последних капель трепетной неги, я повел рукой по простыни в надежде нащупать остатки ночного смятения. пальцам попалась охладевшая без тела пластмассовая оправа очков. я выпустил подушку от груди, оставляя раскрытую, мою лишенную всякой святости и невинности постель. плечи ныли от тесных объятий. еще одна такая ночь и разоблаченные, укромно заткнутые в самый тайный угол переживания. в такое время я был художником, мои мысли — мои кисти. холсты рассудка марались с завидным ожесточением, с непонятным мне до этого лета надрывом. я поворачивался, ежечасно сходя с оси здравого смысла, где каждой эмоции есть исток и объяснение, и становился таким — странным, непоследовательным, мечтающим о несуществующем и эфемерном. все это придумал я сам, и сам ищу в незнакомце. размахивая расческой и приводя черные вихры в какой-никакой порядок, я вспомнил, что сегодняшний день, как и 97 предыдущих двадцать пятых сентября, на протяжении всей университетской истории предназначался для обращения малолетних бывших школьников в настоящих, уже оперившихся студентов. двадцать пятое сентября — день посвящения в студенты. утро двадцать пятого сентября — подтверждение моего очередного позора, моего непрожеванного, немого крика, отчаянной борьбы с невозможным и так позорно неконтролируемым. у зеркала вижу свои изжеванные губы. я достал утюжок и выпрямил передние пряди у лица. они были чуть длиннее остальной стрижки, в целом я не делил волосы, не выявлял пробор и не пытался как-то укладывать свое гнездо, часто собирающее всякий уличный мусор типа отцветших березовых шелушинок, а носил прическу как придется, доверяя свой образ случаю. тем более, когда я делал пробор посередине, я становился один в один капрал леви, а от одного только этого имени меня выворачивало всеми внутренностями наружу. в целом я никогда не любил как-то прихорашиваться, просто мазал солнцезащитным кремом нос в надежде спасти его от разрастания пигментации (когда мне сказали, что крем не помогает от веснушек, я разочаровался и не поверил, а назло стал только больше им пользоваться). я хотел веснушки под глазами, мне это казалось очень милым и очаровательным. интересно, у сао были веснушки под глазами? наверняка были, ведь все его тело от макушки до пят было покрыто ими: я лично видел россыпи пятнышек, начинающиеся у загривка и уходящие под ворот майки, что выделяло и без того красивый рельеф спины. я сглотнул, гоня эти мысли и замазывая консилером свои личные «звезды». говорят, что людей влюбляют мелочи — то, что сами в себе мы считываем недостатками. в чертогах моей души, куда никогда не ступала близость другого человека, темнилась мысль, что я не цеплял ничем и не был интересен ничем. может, оно так, потому что я в это верил, но я никогда не получал признаний в любви, тем более таких трепетных, кои сочинял сам. сегодня я оделся более официально. папа любил перетаскивать коробки со старым шмотьем ко мне на мансарду, я этому не противился, потому что никогда не стремился выяснять с ним отношения, однако нередко те вещи, что списывал папа, всегда приходились мне по размеру. они были старомодными (но старомодность сейчас в моде), и надевая их, я видел в зеркале своего молодого отца, когда мама еще только ушла от нас и я то и дело проводил все вечера на работе с ним. он приходил в лабораторию, менял пиджак на медицинский халат и оставлял меня на крутящемся стуле. сам уходил по важным делам, а я развивал в себе навык узнавания людей по характеру их шагов. спустя 10 лет я надел этот пиджак на свой день посвящения в студенты. уже на выходе, не успел я взять рюкзак, меня перехватило странное ощущение — сегодня что-то не так, как раньше. я прислушался и прошел обратно по нашему узкому коридорчику, где стояли папины пары ботинок и мои кеды. до меня дошло, что папа говорил по телефону. я редко слышал его разговоры с другими, с тех самых пор, как перестал ходить к нему на работу. сейчас, должно быть, он стоял спиной ко мне и лицом к окну, но я все равно мог слышать обрывки каких-то фраз. — да… — он тихонько кашлянул, пряча волнение, — да, конечно можешь. тут есть свободная комната, это не проблема. ты будешь один? а… а сыну сколько? — я почти слышал, как он покачивается, отдавая волнение паркету нашей кухни. кто это ему звонил? сколько я ни рылся в коробках в домовом загашнике на втором этаже, не находил провокационных вещей по типу тех, с которыми дети палят своих родителей: диски с порно, свидетельства об усыновлении, личные дневники, письма двадцатилетней давности. ничего. мой отец будто не жил и не имел молодости. с другой стороны он знал, что я люблю копаться в чужом белье и в его личной жизни тоже рад бы разобраться. стал бы он прятать от меня что-то такое? не знаю. может, я не там ищу, и мне стоит взять ключ от его кабинета и раскрыть уже все тайны его прошлого до меня, потому что на моей памяти не было такого дня, чтобы он, окрыленный и влюбленный, говорил о ком-то «особенном». он никогда не ходил на свидания, никогда не улыбался той самой дебильной улыбочкой, которая означает все и сразу, что уж там, не смотрел сопливые мелодрамы и не плакал на утопающем джеке из титаника. кремень или дурень, не уверен, однажды в разгаре ссоры я пожелал ему найти хорошего мужика и хорошенько с ним потрахаться. он точно не был гомофобом, но замолк и больше не выходил из кабинета в тот вечер. я подходил к двери, почти решаясь постучать и рассчитывая хоть на какие-то эмоции от него, но из комнаты лишь слышал невыносимо грустные завывания radiohead. я мечтал никогда не становиться таким. уж лучше любить вероломно и крышесносно, но не открещиваться от этого непонятно почему. слышать волнение в телефонном разговоре отца было для меня чем-то поразительным. я поджал губы и вслушался в дальнейший разговор, но не смог уловить какой-то связи между словами. поэтому, идя до университета, я все никак не мог отделаться от желания узнать от отца, что значит это «да, есть свободная комната» и кто этот, что будет с сыном. если у нас гости, то это нонсенс. я улыбнулся назло осенней хмурости — все же, в жизни есть интерес — и зашагал до любимого оранжево-стеклянного здания. занятия сегодня не были утомительными. что хорошего я сделал в своей жизни — сумел попасть на бюджетное место там, где мне будет наименее сложно. еще в первую неделю я увидел наглую морду рэя — того самого рэя, что отобрал мое первое место в олимпиаде по географии в прошлом году — в соседней группе (у нас были совместные семинары на две группы гео-б-1 и гео-б-2). я дико разозлился и уже было хотел отвести его в темный угол и выбить все зубы из его дурацкой, ненавистной мне рыжей головы. пройтись кулаком сначала по челюсти, потом по шее и кадыку, уничтожить все рыжее, все веснушчатое, все леворукое и зеленоглазое, чтоб наверняка. убив снаружи, убью внутри. в порыве жестокой фантазии взгляд уперся прямо в него. он считал мои намерения, обернувшись, моргнул неподдельно жалобно и печально. на его шее виднелся синяк, уходящий под ворот. мне стало стыдно. сегодняшний день тоже целиком прошел в компании соседней группы гео-б-2, где женская доля превалировала над нашей. на две группы нас 20 парней и 5 девушек, причем все они были далеки от образа моих бывших одноклассниц, любящих шелковистые волосы, длинные ногти, красивые вещи, айфоны и каблуки — тут они были тихими и скромными, на первый взгляд неухоженными и тусклыми. в наше время было абсолютно нормально решать, кому как краситься и что делать со своей внешностью, но, видя такое, я искренне сожалел человеческому незнанию своей прекрасной стороны. я никогда не брался судить кого-то, просто тихо размышлял, что выбирает для себя каждый, и как было бы лучше. разглядывал каждого, подмечал особенности. касаемо меня: я знал, что больше всего мне идут желтые оттенки, допустимо даже оранжевые, и носил их с завидным постоянством. вопреки ожиданиям сегодня я, облаченный в отцовский черный пиджак, собрал целых два комплимента (а это на два комплимента больше, чем за последние пять лет). это подняло мне уверенность в дне, так что я не постеснялся по завершении учебного процесса выйти в наш внутренний большой зал, где зависали все студенты: каждый что-то писал, ел, с кем-то болтал или смеялся; в середине стояло старое пианино, где можно было помузицировать на студенческом перерыве на обед. я тихо наслаждался чьей-то вольной игрой — пианино было местами расстроенным, но неизвестный являл народу музыку виртуозно, совершенно не напрягаясь и не задумываясь. прежде не придавал этому значения, но оказывается, в техническом вузе немало талантов. нужно было переждать около часа и начиналось первое мероприятие. пока я медитативно пережевывал булку с маком, добытую в столовой за 60 центов, студенты мельтешили и менялись аудиториями. «как хорошо сидеть, пока все бегают», — обманул я сам себя в мыслях, потому что я тоже бегал, но взглядом и мыслями. ничего, что я бы не предвидел: нас ждала речь ректора, выступления, наставления от проректоров и преподавателей, отслуживших университету немало времени. девушки в дуэте пели про студенческие счастливые годы, группа гуттаперчевых парней показала номер из художественной гимнастики (на этот моменте я не сдержался и без стыда лапал взглядом их сбитые, полные крови мышцы ног и спины). ладно, не без низменного удовольствия, но в целом я бы предпочел этим посиделкам спокойный задротский вечер напару с приставкой — сидел я здесь, скучал и смотрел только потому, что мог пересечься с ним в толпе или увидеть его на сцене. незаконно — столько не появляться на глаза. летом я обыскал фейсбук и твиттер, побродил по сайтам с афишами в поисках хоть какой-то информации сверх имени и фамилии, но не находил абсолютно ничего. либо в соцсетях его нет, либо он шифруется, да так капитально, что этому нет никакого оправдания. жалко что ли дать на себя посмотреть? я злился и разочаровывался всякий раз, что не мог найти и ниточки, ведущей к нему. к тому же я просто не понимал, почему я ни разу не видел его в коридорах или хотя бы в большом студенческом зале. на момент, когда они группой агитации приходили к нам в школу, я был почти уверен, что это был их третий курс. не знаю, откуда я это взял, и это все портило. быть может, я придумал сам себе, а на деле они выпустились тем же летом, что я ходил на матчи. что кривить душой, я отважился пойти на физкультуру. выбрал фитнес вместо атлетики в надежде, что это бабское развлечение и мне будет там просто. разумеется, я ошибался: пыхтел там и краснел больше всех, филонил и валился на коврик всякий отворот головы препода. но все это к тому, что я не видел его даже там, в спортзалах. возможно, сборная университета тренировалась в другом месте или в другое время, и это кололо мне под ребрами каждым воспоминанием. этот день, на который возлагалось столько надежд, не стал исключением. я не встретил его ни у раздевалки, ни в студенческом зале, ни в актовом. в голове держался рой дежурных фраз по типу: «вот он сейчас пройдет, я окликну его, скажу «хэй, помнишь, я ходил на твой матч и ты помог мне найти крышку от фотика, давай поженимся?». я так ждал этого, что так бы и выпалил. я ввалился домой, грустный и промокший от неожиданно заставшего меня дождя. все оказалось настолько плохо, что с меня натекла в коридоре целая лужа. настроение укатилось в ебеня. кинув рюкзак на пол, к полкам с обувью, я прошел и повесил отяжелевшую сырую джинсовку. запах горячей свежей еды ворвался ко мне совершенно неожиданно, и я прошел в кухню, растирая ледяные ладони. во-первых, папа почти никогда не готовил, он всегда заказывал еду из ресторана своего бывшего коллеги, во-вторых, он никогда не бывал дома так рано. я взглянул на часы: время близилось к четырем. сегодня точно все наоборот. — пап? — я застыл перед ним, смотря, как его руки ловко орудуют над двумя сковородками и кастрюлей попеременно, — чего я не знаю? он вздрогнул, уронив крышку на пол, и подскочил, чтобы не получить ею по ноге. — напугал. — видимо, потому что я застал его в таком глупом положении, засмеялся и принялся глупо вытирать стол, — к нам сегодня майкл прилетит, это мой университетский друг. представляешь, он меня найти пытался, а я просто как после развода и переезда номер сменил, так и не вспоминал ни о ком. а ему лиза дала мой номер новый. короче, он летит из ноттингема и у нас остановится. с сыном. я изумленно поднял брови и не смог ничего ответить. оказывается, он общался с мамой, по крайней мере она знала его новый телефонный номер. я в это оставался не посвящен до этой минуты, пока к нам не приедет какой-то там хмырь из его прошлого? тоже мне. я залез в душ, отогревая околевшие руки и растирая ноги. и что там за сын? я их всех уже не любил и видеть не хотел. еще и папаша такой радостный, никогда его таким не видел. обернувшись в полотенце и проскочив кухню, я поднялся на мансарду, повесил рюкзак сушиться. дождь за окном усиливал мое ощущение смутности этого дня, будто прошла уже сотня таких же: глупых, скучных и совершенно мне не интересных. конечно, визит незнакомцев в наш дом подогревал мое желание засунуть нос везде, где не надо, но я все еще был удручен всем. один вопрос, мучивший меня до сих пор: почему рафаэль эрл был также скрытен и необщителен, как его предположительный родственник? я пытался заговорить с ним в столовой, обменяться парой слов перед парой. ничего сверх возможного, только: «хай, ты сделал пятый номер?». разве это что-то сложное, на что невозможно ответить? но он сторонился и отвечал крайне односложно, как амеба. меня бесила его задротская рожа и ему я тоже хотел врезать. в них было общее внешне, но сао аарон был похож на нежного эльфа, а этот рафаэль — на пеннивайза из «оно», вернее на актера из недавней экранизации: тот же курносый нос, те же крупные глаза, только не косые. из-за сходства он был необычайно популярен, пару раз я видел, как с ним пытались сфоткаться ребята постарше и помладше, но он лишь открещивался от коммуникаций и спешил уединиться. я догадывался, что он бы и вообще не ходил из-за свалившейся славы, но за пропуски нас обещали строго вычищать из списка студентов. я открыл беседу нашей группы. под руководством льва (а он стал старостой ровно после первой пары исаака) мы кучковались в телеграме, и мне пришлось вежливо нализать его рыжее очко, чтобы он открыл мне доступ к участникам чата. все могло быть проще, напиши в чат рафаэль хоть одно сообщение — я бы зашел в его аккаунт и завел личный диалог, но за три недели учебы он так и не соизволил проронить ни слова, ни реакции. короче, льва я не хотел посвящать, чего ради мне доступ к админке, пришлось соврать, что я всего-навсего пробуюсь в заместители. на то, чтобы уговорить его взять помощника, ушло почти две недели, а остаток времени я просто не знал, как начать говорить с рафаэлем так, чтобы не оказаться посланным на хуй с первой буквы. сейчас я был в отчаянии и немного на странности, поэтому перешел на пользователя @raphearle. открылся пустой диалог со стикером, призывающим начать общение. пишу: «привет, рафаэль, у тебя случайно нет сексуального рыжего брата курсом постарше?» — и стираю. руки мечутся в поисках верных слов. «добрый день, раф, а сао аарон не твой брат? я ходил на его матчи все это лето», — пишу и читаю, сразу же подвергая критике каждое написанное слово. не слишком ли напористо и нагло для незнакомца спрашивать о близком человеке? впрочем, откуда мне знать, кто они друг другу. я сжал стопу, водя пальцем по полу. страшно, аж все немеет. либо я решусь и отправлю, либо те исхищрения, что я уже проделал даже ради того, чтобы написать рафаэлю, окажутся напрасны. я неловко нажал на кнопку отправления, оставив скромное «привет, сао аарон по случайности не твой брат? я смотрел его игры», — отбросил телефон и стал ждать. сердце колотилось, стремясь открыть дверцу и просто выйти от всех этих переживаний. я взял телефон обратно. сообщение висело непрочитанным. ладно, во-первых, с чего я взял, что он сидит в телеграме и ждет, что ему напишут, во-вторых, он может быть занят, в-третьих, не обязан мне отвечать. я принялся кусать губу и дышать, подгоняя собеседника к ответу. пять, десять минут — ничего. чтобы уйти от всяких мыслей, что только сильнее накрутили бы меня на несчастные размышления, я оделся и спустился обратно к отцу. может, хоть тут смогу выудить какую-то информацию. он уже заканчивал готовить, а я впервые за годы вызвался помочь ему с домом.