Истина в твоей крови: Покаяние

Февраль 1618 года, Королевство Богемия, Прага

— Ты представляешь, что натворил?! — крик Рудольфа заставляет Мария вздрогнуть, хотя обращается древний вампир вовсе не к нему. Абель же принимает все, как должное. Он даже взгляда не отводит, будто ни на мгновение не признает ошибки. — Испокон веков в семье лишь двое: создатель и его дитя. Ты ставишь под угрозу само существование нашего рода! Рудольф выше Мария на голову. Он светловолос, на его приятном мертвенно-белом лице лежит отпечаток прожитых веков. Он страшен в гневе. Резкое движение — стоящий на низком резном столике кувшин падает и разбивается о паркет. Всего на мгновение Абель прикрывает глаза, словно пытаясь защититься от осколков, а Рудольф уже поворачивается к сжавшемуся неподалеку новообращенному вампиру. — Посмотри на него. Он жалок! Ты спрашивал его перед тем, как сделать одним из нас? Ты выбирал, присматривался или дал выпить своей крови первому же, кто приглянулся?! В серых глазах древнего такая ненависть, что Марию хочется упасть на колени и умолять просто отпустить его. Жалок — это правда. Абель создал никчемного немертвого. — А ты, значит, долго присматривался ко мне, прежде чем вломиться ночью в мастерскую? Или просто хотел досадить Лансло де Веру? — пара шагов вперед, и вот Абель уже вновь стоит с Рудольфом лицом к лицу. — Дело уже сделано. Я выбрал его и не отступлюсь. Они молчат, и по жилам Мария, кажется, растекается холод. Возможно ли, что создатель и его дитя понимают друг друга без слов? Он так мало знает о них обоих. Да и о себе. Короткий взгляд на потрескивающий позади камин — единственный источник тепла. «Как же сбежать?» — вспыхивает мысль и теряется в танце пламени. — Думаешь, сможешь выстоять против милашки Лэнса? — зло шепчет Рудольф. Он кладет руку на плечо Абеля и сжимает. Всего на миг, а затем младшего вампира с силой отбрасывают в сторону, будто набитый соломой мешок. Грохот, звон разбитой посуды в шкафу — Марий замирает в страхе, не в силах шелохнуться. Ему мерещится, будто создатель уже не встанет. — Придется позаботиться о тебе самому, пока Неспящие не явились! Рудольф хватает Мария за руку, и лишь когда пламя уже почти щекочет лицо, с того будто спадает оцепенение. Его хотят убить. Сжечь живьем, чтобы отвести беду от Абеля. Из горла вырывается глухой крик, новообращенный впивается ногтями в кожу древнего, едва не разрывает ее в ничтожных попытках освободиться. Марий хочет жить. Новый вопль, на сей раз чужой, настигает его внезапно. Он не успевает понять, что произошло, когда вдруг ослабевает хватка, а по полу растекается багряно-алая лужа. Оборачивается — и видит острие меча, еще недавно висевшего на стене невзрачным украшением. Лезвие насквозь прошило тело Рудольфа. Абель отпускает рукоять. Его пальцы дрожат, лицо вдруг обрело непривычно жесткие, почти безумные, черты. — Я же сказал, что не отступлюсь, — едва слышно произносит он, и лишь по голосу Марий вдруг понимает, что его создатель плачет. Вдох — и клыки Абеля вонзаются в шею Рудольфа. Это не похоже на тот обмен кровью, что часто сопровождал занятия вампиров любовью. Древний хрипло рычит, вены на его лице набухают, чернеют, он пытается оттолкнуть от себя предавшее его создание. — Абель… — Марий падает на пол, не в силах стоять. — Абель, прекрати! Остановись, слышишь?! Если бы желудок не был пуст с самого пробуждения, его наверняка бы вывернуло. Рудольф кричит… Нет, вопит. И его надрывающийся голос словно иглами впивается в кожу, заставляя Мария закрывать уши, повторять одно и то же, словно молитву: «Прекрати. Пожалуйста, оставь его». С каждым мгновением могущественный древний вампир все более походит на иссохший труп. Его глаза побелели и ввалились, а Марий впервые испытывает такой безудержный ужас. Он уже знает — это лицо долго будет приходить к нему в кошмарах... Если немертвым вообще снятся сны. Толчок — Рудольф падает в огонь, и тот затягивает его в свои объятия, словно не плоть, а осенние листья. Языки пламени пожирают тело, а оно, обгоревшее и изуродованное, продолжает трепыхаться, тянет руки, будто все еще надеясь, что застывший в нескольких шагах Абель спасет того, кто его создал. Марию кажется, что он не выдержит этого безумия. Все плывет перед глазами, и он даже не чувствует, когда прохладная ладонь Абеля ложится ему на макушку. — Ты в порядке? — звучит едва слышно, а ответить сил уже не остается.

Сентябрь 1620 года, Франция, Париж

За окном вспыхивает молния, на миг разрывая тьму ночи, и Марий закрывает штору, не в силах вынести яркого света. Капли разбиваются о подоконник, а в покоях главы ордена стоит абсолютная тишина. Даже дыхание не нарушает ее: от таких глупых смертных привычек оба немертвых избавились уже давно. Лансло молчит. Он хмуро передвигает фигуры на шахматной доске, а Марию кажется, что это отравленные лезвия врезаются в его сердце. Хочется упасть на колени и умолять простить за минутную слабость. За то, что, поддавшись искушению, он все-таки проявил жалость к преступнику. Видит Бог, еще немного, и он будет готов целовать любовнику ноги, вымаливая отпущение такого тяжелого греха. Вцепиться в полы его халата из темно-красного бархата и рыдать, рыдать… Словно заметив, как дрожат руки Мария, Лансло вздыхает и подзывает его ближе движением изящной кисти. И тот подчиняется. За пару-тройку шагов он пересекает полкомнаты, замирает рядом, глядя так испуганно, словно в любой момент ожидая удара. Но вместо этого щеки касается ледяная ладонь, и взгляд главы ордена становится невыносимо печальным. — Он может управлять тобой, — с сожалением произносит Лансло. — Ты думаешь, что он живой, верно? И потому чувствуешь сомнения… Марий кивает. В ответ слабая полуулыбка, а затем его прижимают к сильной груди, гладят по волосам так нежно, как не делала даже родная мать. — Он слишком долго сопротивляется, — Лансло шепчет на ухо. — Остался последний шаг, чтобы доказать верность ордену… Ты должен забрать остаток сил своего создателя. Помоги ему уснуть. К горлу подкатывает комок, но Марий кивает. Он должен. Лишь у любовника или члена семьи вампиры могут пить кровь, а когда-то Абель был для него и тем, и другим. Так просто — вонзить клыки в шею обессилившего из-за жажды и одиночества немертвого, иссушить его, как когда-то тот сам поступил с Рудольфом. Многие вампиры убивали тех, кто передал им свой дар, и разве станет он исключением?... … Уже после, лежа в постели главы ордена, Марий не может оторвать взгляда от висящего напротив распятья. Вокруг него крупная черная паучиха, шевеля жирными короткими лапками, сплетает кружево.

Октябрь 1618 года, Франция, Париж

В марте Прагу охватили беспорядки, живые сражались за веру, которую считали истинной, но к тому времени Абель уже увез свою небольшую семью прочь. Вена, Берлин, Мюнхен, Рим — они проехали пол-Европы, нигде не останавливаясь надолго, и все время за беглецами по пятам следовали они — Неспящие. Облаченные в черное стражи вампирских законов жаждали смерти преступников. Марий устал убегать… …Кладбище Невинных встречает его молчанием сотен надгробий. Пару раз он ловит на себе пустые взгляды гранитных статуй, и невольно думается, что мода эта почти пугает. Надеясь, что еще лет через сто-двести весь погост не заставят жуткими каменными фигурами, Марий бредет по аллее вдоль склепов, опасаясь даже смотреть по сторонам. Неподвижные, мертвые. И он такой же — замереть, и кто примет его за все еще живое существо? Он проверял, вампир может стоять так ночи напролет. Кто-то наблюдает за ним. Или мерещится? Нелегко различить во мраке, где скульптура, а где — человеческий силуэт. По спине пробегают холодные мурашки, когда краем глаза Марий все же замечает движение. Он испуганно пятится, бессильно прижимая к груди конверт. Послание, в котором ему обещают свободу. Такая маленькая цена за жизнь без страха — отдать ненавистного создателя в цепкие когти правосудия. Поступить правильно и не более. Знать бы еще, отчего так мерзко на душе, и почему последнее касание губ к устам Абеля все более напоминает поцелуй Иуды? — Марий Муха, верно? — раздается сзади глубокий мужской голос. Марий оборачивается — и встречает взглядом высокого мужчину с худым острым лицом, будто выточенным из белого нефрита. Его угольно-черные волосы вьются, как у первых красавцев на портретах, прозрачные глаза блестят, словно лезвие ножа на свету, а черная мантия безошибочно подсказывает — Неспящий. Грудь его украшает немыслимое для вампира — распятие. Религиозные символы не опасны вампиров, но за время с Абелем Марий уже отвык видеть их. "Как верить в богов тому, кто выше любого бога", — говорил создатель, и недавнему убежденному лютеранину становилось не по себе. Он кивает, чувствуя, как пересохло в горле, а незнакомец, саркастично усмехаясь, уже протягивает руку: — Лансло де Вер. Это я писал то письмо.

Сентябрь 1620 года, Франция, Париж

Мрак темницы уже должен стать совсем привычен — так часто Марий заходит сюда. Позлорадствовать? Полюбоваться мучениями того, кто разрушил его жизнь? Когда-то это звучало убедительно, теперь же, проходя к серебряной клетке мимо приколоченных к стенам гробов, он понимает — ерунда. Совсем иные цели влекут его сегодня. Абель замечает гостя — конечно. Но не отрывается от рисования: даже издали Марий видит, что пальцы создателя почернели от угля. — Еще не уснул? — вопрос, будто таящий насмешку, на самом деле прикрывает страх. — Лансло сильно расстроится, если узнает, что нет? — доносится такой неуместный в этом склепе хохот из дальнего угла. Марий опускает взгляд. Откровенность тяжело дается ему даже теперь, когда на нее остается так мало времени. — Мне было велено забрать твои силы к концу этой недели. Абель останавливает движение, так и не закончив вести линию. С пару невыносимо долгих мгновений он не мигая смотрит на стену перед собой, пока Марий чувствует, как болезненно сжимается внутри давно остановившееся сердце. Все закончится скоро. Не сегодня, но завтра или чуть позже из двоих останется лишь один. Абель будто отмирает. Он откладывает в сторону альбом, поднимается на ноги. Пошатывается вдруг, но сохраняет равновесие. — Я понимаю, что ты ненавидишь меня, и не стану просить о снисхождении. Эта клетка хуже смерти, — пленник подходит ближе, и мельком касается руки Мария сквозь прутья решетки. — Клянусь, я не стану сопротивляться, но ты должен дать мне обещание. — Обещание? Абель кивает. Он нервно кусает губы, и Марий замечает, что его создатель дрожит всем телом. Неужели так сложно стоять? Или истощен настолько, что чувствует холод? — Как только… сделаешь все, беги. Лансло просто использует тебя, чтобы причинить боль мне, —черты Абеля вдруг искажает вымученная усмешка. — Или ты думаешь, что он просто так пригрел тебя в своей постели? Во рту пересыхает. Хочется дать рыжему наглецу пощечину за дерзость, закричать, что тот ошибается, подозревая в подобном Лансло. Но Марий не может. Червь сомнения уже успел вгрызться в его душу раньше, и теперь слова Абеля нашли благодатную почву. «Ты лжец!» — так и не срывается с уст, и Марий уходит, зная, что должен задать все вопросы Лансло.

Сентябрь 1620 года, Франция, Париж

Волосы Лансло мягкие. Они скользят между пальцами, и Марий получает какое-то странное удовольствие, перебирая послушные гладкие завитки. Оба немертвых молчат в постели, каждый думает о своем, и тяжесть в груди с каждым мгновением все сильнее. Спросить? Последние слова Абеля не выходят из головы, а срок принятия решения все ближе. Марий присаживается, убирая назад растрепанные пряди, а спустя миг чувствует, как талию обнимают ледяные руки. — Что тебя тревожит сегодня? — негромко спрашивает Лансло, касаясь поцелуем покатых плеч любовника. — Боишься, что не сможешь справиться с ним? И хочется ответить «да». Чтобы Неспящие держали Абеля, когда Марий придет забрать его жизнь, чтобы при свидетелях не было соблазна поддаться искушению. Вот только это не правда. Пленник слаб, как новорожденный котенок, и даже если захочет восполнить силы за счет своего создания, не сможет сделать это, пока то само не подставит шею. — Почему ты хочешь, чтобы он умер именно так? — Марий почти шепчет. — Есть ведь и другие способы. Сжечь, отравить серебром… Неужели так важно забрать силу Рудольфа? Кажется, даже воздух в покоях главы ордена становится гуще. Лансло поднимается, накидывает халат на голое тело. Движения резкие, раздраженные. — Неужели не понятно? Это милосердно, Марий. Возможно, когда-нибудь он снова проснется, но сейчас Ван Дейк должен понести наказание, чтобы соблюсти закон, — он подходит к открытому окну и замирает, устремив взгляд на одинаковые крыши парижских домов. — Неужели он успел рассказать тебе что-то о моих «коварных планах»? Марий опускает взгляд. — Бог мой… Ван Дейк лжец! Он играет чужими чувствами к нему, но сам остается холоден! — едва ли не впервые со дня знакомства Лансло повышает голос. — Что еще я должен делать сделать, чтобы ты стал слушать меня и отдавать силы ордену, а не ночь за ночью проводить у его камеры?! Кажется, что говорить что-либо — лишнее. Марий поднимается, начинает одеваться, стараясь не смотреть на любовника, нервно постукивающего по мраморному подоконнику пальцами. Больше ни слова, и только у высоких дверей доносится вслед: — Ты не станешь Неспящим, пока не научишься подчиняться.

Сентябрь 1620 года, Франция, Париж

Марий готовился к этой ночи более ответственно, чем к любому из своих выступлений на театральных подмостках. Его щеки розовые от выпитой вдосталь крови, сердце колотится, от кожи исходит едва заметный флер розовой воды. И, открывая скрипучую дверь серебряной клетки, он надеется, что Абель заметит. А тот сидит в тени, неподвижный и непривычно тихий. В бледных пальцах зажата полустертая угольная палочка: ее осталось совсем мало. Лишь когда Марий бесшумно присаживается рядом, Абель вдруг вздрагивает, словно пробуждаясь ото сна. Взгляд темных глаз полон тоски, но кто хочет навеки остаться в тесном темном ящике? И лунный свет, пробиваясь сквозь открытый люк в потолке, лишь сильнее заостряет и без того огрубевшие от голода черты. — Пора? — негромко спрашивает Абель. — Пора… Марий не узнает своего голоса. Будто не он — эхо. Касается бледной щеки создателя, как когда-то, тянется навстречу. И замирает, ощутив на губах его поцелуй. Все решено, так или иначе, но до сих пор теплится в груди надежда: Абель должен понять, зачем нужна такая подготовка. Но тот лишь дрожит всем телом, сжимается от каждого прикосновения, словно от страха. Это почти злит. Марий рычит тихо, а в следующий миг клыками вспарывает внутреннюю сторону запястья. Алые неровные струйки стекают по алебастровой коже, грозясь испортить чистую ткань рубахи, но, видит Бог, это последнее, что пугает. Абель замирает в непонимании, а в следующий миг Марий сам подносит руку к его рту. «Быстрее, пока не зажила», — молчит, но тут ведь и без слов все ясно. Абель впивается в его плоть, боль пронзает тело, чтобы вскоре вновь уступить место сладостному наваждению. На едва-едва розовых губах создателя рубиновые капли кажутся в ночном полумраке изысканным украшением. «Выпей меня, уничтожь». Перед глазами все белеет, как вдруг Абель прерывается. Новый поцелуй жарче прежних. Марий слизывает собственную кровь, слабея с каждым мгновением, пока вдруг вовсе не обмякает в ледяных руках своего создателя, продолжавшего все так же трепетно прижимать его к себе. — Давай пообещаем друг другу, что больше никогда не встретимся, Марий…

Сентябрь 1620 года, Франция, Париж

Первое, что видит Марий, — испуганное лицо Лансло де Вера. В предрассветном полусвете он кажется почти живым, и можно поклясться, что в его прозрачных глазах тенью застыло беспокойство. Он поглаживает спутанные волосы любовника, склонившись над ним, распластанным на холодном каменном полу, шепчет что-то, а позади — черные силуэты других Неспящих. — Где Абель? — пересохшими губами шепчет Марий. Солнце уже начинает неприятно пощипывать кожу. Он знает — нужно уходить, а сил нет даже на то, чтобы пошевелить пальцем. А ответ приходит отнюдь не из уст главы ордена. Силуэт показался в открытом люке. Багряные краски рассвета играют золотом в огненных волосах Ван Дейка, и Марий с удивлением понимает: на белом хитром лице создателя улыбка. — Лансло! — доносится до ушей Неспящих звонкий голос с явным фламандским акцентом. — Не пропадай! Лансло вскакивает, словно его обдали кипятком, а Абель лишь в шутку отдает ему честь, прежде чем скрыться из виду в лучах неумолимо наступавшего утра. Глава ордена делает шаг к свету — и тут же отступает, когда вдруг кожа на его руках начинает дымиться. Марий не может разглядеть его эмоций, но почти чувствует отчаяние и ужас, сгустившиеся в воздухе рядом с Лансло де Вером. — Он совершил самоубийство, глава ордена, — тихо произносит один из Неспящих. — День сам убьет его. — Кого угодно убьет, но только не Абеля Ван Дейка, — Лансло почти выплевывает это, а затем поворачивается к Марию, протягивая тому ладонь.— Мы должны обыскать каждый чертов подвал! Кто-то поворачивает рычаг, и темница все сильнее с каждым мгновением погружается во мрак. Марий обессиленно принимает помощь, но встать не может, и тогда Лансло поднимает его на руки. Они не произносят больше ни слова, пересекая до боли знакомый коридор, полный заколоченных гробов, а в голове лишь одна мысль: «Абель должен успеть»....

Сентябрь 1620 года, Франция, Париж

Тихо. Настолько, что Марий, кажется, слышит, как скребутся крысы парой этажей ниже… Тяжело дышит Лансло де Вер, сидящий у камина неподвижной мраморной статуей. Вот уже несколько часов они молчат. Да и о чем говорить теперь, когда Абель словно растворился в предрассветных лучах? Неспящие не нашли даже горстки пепла. Марий не видит лица главы ордена, не имеет сил пошевелиться, но каждой клеткой тела чувствует его смятение и гнев. Он знает, что виновен, что нарушил приказ, но раскаяние все не приходит. Лежа в постели Лансло, пытаясь восстановить отобранные Абелем силы, Марий все отчетливее осознает, что принял единое верное решение… — Почему ты ослушался меня? — вопрос главы ордена разрывает молчание, как тонкий шелк наточенное лезвие ножа. Марий сглатывает горький комок, вставший поперек горла. Он медлит с ответом, слова, обрывки мыслей все никак не хотят формироваться в осознанную фразу. — Я не могу так… Пытать его… — голос дрогнул. — Абель нарушил закон из-за меня. Чтобы быть со мной. «Я люблю его» остается невысказанным. Марий и сам не уверен в том, что чувствует. Можно ли описать их с создателем связь этим странным словом из шести букв? Скорее уж она походила на стальную цепь, навеки скрепившую их судьбы вместе. Лансло бросает короткий взгляд на подопечного через плечо, а затем поднимается на ноги. Легким движением руки оправляет подол темной мантии и направляется к выходу из комнат. Марию хочется просить прощения, но он не делает этого. Неожиданно Лансло все-таки останавливается. Его пальцы скользят по дверному косяку, сжимают его до треска старого дерева. — Ван Дейк говорил тебе, что я был связан с Рудольфом. Да, был… Предыдущая глава решала, кого из нас двоих назначить приемником, и выбор пал на меня, — выдох. — Мы не были друзьями, как я понял потом. И обращение Абеля произошло лишь потому, что Рудольф понимал, как сильно я этого боюсь. Лансло обернулся, и Марию стало не по себе от того, каким осунувшимся вмиг стало лицо главы ордена. — Я знал этого мальчика ребенком, видел его подмастерьем живописца. А потом мне пришлось обратить его, чтобы не дать умереть по воле Рудольфа. Глава Неспящих не может иметь «детей», это могло стоить мне статуса, но я пошел на это. Нарушил закон, чтобы он отплатил мне, сбежав с Рудольфом, когда я наконец получил власть, чтобы покончить со всем этим! И теперь Абель поступил с тобой точно так же. Он просто воспользовался нашей с тобой любовью к нему, Марий… Дыхание останавливается: удивление костью застряло поперек горла. Значит, не Рудольф создал Абеля Ван Дейка…? Если бы Марий стоял на ногах, наверняка бы рухнул на пол в то же мгновение. Открывшееся все не желает укладываться в голове. Они оба лгали ему, использовали, чтобы никто не узнал главную тайну. — Потому ты хотел убить его? Лансло прикрывает глаза. — Я хотел, чтобы он уснул. Что значит какой-то десяток лет? Он бы проснулся позже. Ослабевший, но оправданный. Никто бы не сказал, что Лансло де Вер был слишком мягок, а Ван Дейк смог бы существовать и дальше, служа Неспящим, — пауза. — Ты бы понял, если бы слушал не только его. Двери закрывается, Марий снова остается один на один со своими мыслями. Ничего еще не закончено.