Истина в твоей крови: Покаяние

Сентябрь 1620 года, Франция, Париж

— Если будешь стоять неподвижно, проведешь здесь всю ночь, — голос Абеля звучит непривычно тихо, хрипло, будто принадлежит старому солдату, никогда не расстающемуся с трубкой и табаком. Все еще пытается насмехаться. — Снова... Что же скажет Лансло? Странно. Марий стоит на расстоянии нескольких шагов от серебряной решетки. Приблизиться не страшно — противно. Слишком дурно это место. Ни света, ни звуков, ни одного живого существа — лишь сотни заколоченных гробов на стенах, полу, потолке да сырость… Наверное, не стоило приходить сюда. Да — не стоило, но отчего-то он снова здесь. Абель красив даже сейчас, изможденный жаждой крови и одиночеством. Он белее мела, а волосы, напротив, яркие… Как огонь факела в тусклом свете звезд или убийственные для ночных тварей алые лучи рассвета. Он похудел. Кожа так плотно обтягивает кости, что Марий, кажется, может различить каждый сустав на его длинных узловатых пальцах, а рубашка свисает, будто надета на швабру. Абель мечется, ходит по клетке, словно разъяренный зверь. Все еще живой, насколько это возможно для немертвого. — Наслаждаюсь зрелищем, — Марий произносит это равнодушно, чуть склонив голову набок. Он ненавидит его. Пресвятая Дева, как же сильно ненавидит! Иногда Марию кажется, что это чувство стало его сутью с того самого дня, как клыки Абеля впились в его покорно подставленную шею. Но пленник вдруг издает смешок. Он подходит к самой решетке, грациозно и плавно, как кот, выпрашивающий у хозяйки рыбьи потроха, — и останавливается в опасной близости от обжигающих серебряных прутьев. — Наслаждаешься? А взгляд такой, будто не глаза, а осколки стекла. Ты такой забавный, Марий, — Абель громко смеется, и эхо разносит его хохот по темнице. На миг чудится, будто спящие в гробах проснутся. — Что, Лансло тоже выслушивает твое нытье до восхода солнца? Впервые сочувствую ублюдку! Прутья дрожат от удара — Марий на миг зажмуривается, а когда открывает глаза вновь, Абель уже успевает сделать несколько шагов во тьму своей клетки, бессильно прижимая к груди обожженную до волдырей ладонь. — Когда-то мне так нравились твои глаза… У матушки были серьги с аметистом, и я тогда думал, если встречу человека с глазами такого цвета… — Абель шепчет, останавливается у дальней стены, бессильно оседает на холодный каменный пол. — За что, Марий? Молчание. Если бы хоть у кого-то, находящегося в темнице, все еще билось сердце, то наверняка лишь этот звук заполонил бы царящую вокруг кладбищенскую тишину. Марий знает ответ совершенно точно, но не произносит вслух. Презрительно усмехнувшись в последний раз, он направляется к лестнице, вновь надеясь, что проклятый Абель станет умолять его остаться. А тот, кажется, даже не дышит. Марий закрывает дверь в темницу, в который раз обещая себе: «Больше я сюда не вернусь».

Январь 1618 года, Королевство Богемия, Прага

— Конца нет жертвам, и они не впрок! Чем больше их, тем более тревог. Завидней жертвою убийства пасть, чем покупать убийством жизнь и власть… Марий улыбается, глядя на Люцию, облаченную в приталенное малахитового цвета платье из дешевой ткани. Светлые волосы молодой женщины собраны в косы, жемчуг поблескивает на длинной тонкой шее — она прекрасная леди Макбет. И публика согласна. Столь восхищенные на нее кидают взоры, с таким придыханием наблюдают за каждым движением хрупкой руки. Марий понимает — пора. Он отряхивает полы отороченного мехом плаща. Сегодня он не просто актер в маленьком театре на окраине Праги, он — король Шотландии. Шаг на сцену. Кто-то из посетительниц глубоко вдыхает, не в силах отвести взгляда, но Марий и сам знает, что хорош. Мимолетно ему улыбается Люция, пока никто не видит. На ее указательном пальце кольцо — они обручены уже месяц, а Марий все не может поверить, что и впрямь свяжет себя узами брака. Совсем скоро… Умолкают слова, сопровождающие выход Макбета. «…Что пользы тужить о том, чего не воротить? Что сделано, то сделано». — Мы только поранили змею. Она жива и будет нам по-прежнему угрозой. Но лучше пусть порвется связь вещей. Пусть оба мира, тот и этот, рухнут, чем будем мы под страхом есть свой хлеб… Слова знакомы Марию. Они срываются с языка даже прежде, чем всплывут в памяти, но вдруг он запинается, всего на пару коротких мгновений, заметив на верхней ложе бледное лицо. Юноша его возраста, стройный и белокожий, рыжий — почти ослепительно, да еще и камзол слишком умело пошит для посетителя бедняцкого театра. Странный зритель улыбается одними только глазами, и впервые Марий ловит себя на том, что почти любуется. … Представление окончено, в гримерке актеры освобождаются от груза костюмов, смывают с лиц плотный слой макияжа. Марий чувствует странную усталость, когда смотрит на себя в зеркало: белила плохо стираются, и под ними лишь местами проглядывает человеческая кожа. Давно ничего так не выматывало, как «Макбет». Марий терпеть не может Шекспира. А Люция полна жизни. Смеясь, она обнимает его за руку, словно презирая все правила и приличия. Хотя… Они лицедеи, кто ждет от них христианской чистоты? Небольшой крестик на миг вываливается из ворота рубахи, но Марий спешно прячет его. — Твой богач снова пришел, я видела, — весело шепчет она. — Снова оставил букет пионов. О, Марий, я почти ревную! Ты никогда не даришь мне такого. Он отпускает какую-то незначащую шутку в ответ, бросая короткий взгляд на пышный букет в вазе. Фиолетовые цветы кажутся ему баснословно дорогими: никогда он не видел таких, до тех пор, пока рыжеволосый лорд не пришел в театр «Роза» впервые.

Сентябрь 1620 года, Франция, Париж

В покоях главы ордена Неспящих Марию тяжело находиться. Пышные барочные интерьеры претят самой его натуре, невольно воскрешая в памяти слова Мартина Лютера, повторяемые протестантскими проповедниками вот уже почти столетие, о том, что католическая церковь с ее жаждой наживы не имеет ничего общего с верой. Но и Неспящие — тоже. Инквизиторы от мира тьмы, те, кто призван держать своих сородичей в узде. Но главное: они пользуются покровительством Папы. Мартин не был католиком при жизни, но, впервые увидев крест на груди Лансло де Вера, сразу откинул прежние убеждения. Это — надежда. Единственный луч света в непроглядном мраке, шанс не превратиться в монстра, подобного Абелю. Лансло высокий. Очень. Его черные одеяния больше напоминают мантию и так ярко контрастируют с алым бархатом ложа, что Марий едва ли не щурится. Темные волосы вьются, оттеняя мраморную белизну кожи. Они растрепаны, и это немного сглаживает острые, будто птичьи, черты лица главы ордена. «Совсем не похож на Абеля», — думает Марий. — Ты зря спускаешься к Ван Дейку. Которую ночь ты проводишь там вместо того, чтобы посвятить себя братьям и вере? — негромко говорит Лансло и жестом приглашает присесть рядом. Остается только кивнуть и подчиниться. Да — он зря вновь и вновь возвращается в темницу. — Абель слишком хорошо умеет притворяться, ему не ново использовать чужие чувства к нему в своих целях. — Я знаю, — Марий слабо улыбается без всякой радости во взгляде и упирается лбом в подставленное плечо Лансло. — Но не могу справиться с собой. Быть может, есть какая-то тяга к своему создателю? Все жду хотя бы извинений, но он!... Марий выдыхает с долей раздражения, а Лансло, усмехнувшись в своей обычной саркастичной манере, наполняет два граненых бокала густой алой жидкостью. Вероятно, любой другой примет ее за вино. — Сильную ли привязанность испытывал Абель Ван Дейк, убивая своего создателя? Скорее уж бедняга Рудольф когда-то слишком увлекся смазливым подмастерьем живописца, не понимая, что пригрел на груди змею, — Лансло делает глоток, а затем, притянув Мария ближе, запечатлевает на его губах поцелуй. — Ты должен расставить точки, иначе этот отступник никогда не отпустит тебя. Марий не спорит — Лансло прав, как всегда. Он льнет к главе ордена, касается пальцами его ледяной груди, отодвинув в сторону ворот рубахи. — Не здесь, — Лансло поднимается на ноги, увлекая за собой, его взгляд словно становится теплее на какие-то доли мгновения. Он делает последний глоток из бокала, Марий повторяет за ним и с удивлением подмечает, что кровь еще не успела остыть. Абель всегда насыщался, убивая быстро, но Неспящие питались иначе, оставляя жертв в живых. Марию уже приходилось видеть молодых людей в другом крыле палаца, отдающих свои жизненные силы немногочисленным членам ордена. Поцелуй все такой же холодный, но губы мягкие, словно у девушки... Только вкус иной — солоновато-металлический, знакомый каждому вампиру. От него кружится голова, пробуждается столь ненавистная Марию жажда, и руки начинают дрожать в предвкушении. Лансло подталкивает любовника к широкой постели, на ходу развязывая шнурок на его брюках. Мгновение — и под спиной оказывается мягкий матрас, застеленный темным бархатистым покрывалом. — У тебя безумно красивые глаза, — шепчет Лансло. Его кожа становится теплее после выпитой только что человеческой крови. Марий знает: если сейчас коснуться груди главы ордена, можно почувствовать, как бьется его сердце. Тело пронзает волна боли, не более пары мгновений, когда острые клыки Лансло впиваются в сонную артерию, но затем мир вокруг словно испаряется, уступая место сладостному наваждению. Немертвый не жаждет крови другого немертвого, ведь жизни в ней нет… Если только они не влюблены или не связаны узами родства: нет в мире тьмы более крепких оков. Всякий раз Марий чувствует себя беспомощным и слабым, словно новорожденный котенок, стоит ощутить, как растекается по артериям и венам странное порочное удовольствие. Он и сам знает: хищник умеет расслабить жертву перед тем, как опустошить ее, ведь делал это не раз. Тело становится таким невыносимо легким, что Марий даже не замечает того мига, когда штаны и рубашка уже брошены на пол, а влажные от масла пальцы Лансло входят внутрь, преодолевая сопротивление мышц. Марий порывисто выдыхает, стоит любовнику начать двигаться внутри. Так туго поначалу… Каждый раз как первый, будь проклята чертова регенерация. Наконец, член Лансло проникает в Мария, и тот цепляется ногтями за тонкую ткань рубахи главы ордена, выгибается ему навстречу, крепко прижимая к себе ногами. «Давай», — шепот одними только губами, прежде чем первый же рывок заставляет тихо рыкнуть, впиваясь клыками в подставленную шею Лансло. Тот издает негромкий смешок, но убирает волосы, чтобы те не мешали, а затем продолжает брать Мария, грубо и резко, как тому нравится, покрывает его плечи поцелуями-укусами, от которых остаются багряные разводы на снежно-белой коже. Лансло сжимает предплечье Мария, врываясь особенно глубоко, и тот всхлипывает, бессильно утыкаясь носом в шею любовника. Кажется — еще немного. Рывок, еще один… Марий ощущает, как весь мир сужается до одного: того, как сливаются в единое целое его с Лансло тела. … Наконец, последний аккорд — и Марий целует вновь начавшие бледнеть губы возлюбленного, сжимает в кулаке его иссиня-черные кудри. Сердце все еще трепещет, скоро оно вновь остановится, но пока есть еще немного времени насладиться теплом друг друга. — Ты веришь мне? — спрашивает Лансло, и остается только кивнуть, ведь разум все еще расслаблен и изморен недавним вихрем страсти. Глава ордена улыбается и поглаживает русые волосы Мария так нежно, как мать ребенка. — Тогда ты должен делать то, что я говорю. Так будет лучше для всех... И для Ван Дейка, раз его участь все еще тебя волнует.

Февраль 1618 года, Королевство Богемия, Прага

Пионы ничем не пахнут — в который раз подмечает Марий, прижимая к груди букет крупных фиолетовых цветов. В который раз уже он приходит на эти странные ночные встречи у набережной Влтавы? Слабый блеск льда в лунном свете, редкие прохожие, припорошенные снегом алые крыши Анежского монастыря за голыми ветвями деревьев — это могло бы показаться романтичным местом для прогулок, если бы напротив стояла хорошенькая девушка… … Но нет. Его зовут Абель Ван Дейк, у него фламандский акцент, рыжие волосы и темное прошлое. И все же, Марий не в силах отказать с тех самых пор, как загадочный поклонник впервые решился заговорить с ним. — Почему всегда фиолетовые? — с улыбкой спрашивает Марий, а его спутник заливисто смеется в ответ и, словно ребенок, старательно пытается вышагивать по узкому высокому бордюру. Он расставляет руки в стороны, удерживая равновесие, и совладать со странным желанием становится невозможно. Марий касается его белой ладони и с удивлением понимает — мертвенно-ледяная. — В тон глазам, — наконец, отвечает Абель. — Знаешь, я бы хотел написать тебя с ними когда-нибудь. Марий вдруг смущается и опускает взгляд. Никогда раньше он не замечал в себе интереса к другим мужчинам, но с тех пор, как сумасшедший фламандец появился в его жизни, все пошло кувырком. Вновь и вновь он возвращается мыслями в тот миг, когда впервые попробовал на вкус губы Абеля, и ненормальное влечение лишь вспыхивает с новой силой. Марий — плохой человек. Его ждет невеста, а он проводит время с этим чудаком, предаваясь таким грехам, каких вовек не отмолить. — На самом деле… — Абель вздыхает, а в следующий миг набойки его лакированных туфель касаются брусчатки. — Я хотел признаться тебе. В одной очень важной вещи. Они встречаются взглядами. Глаза Абеля темные, почти черные в темноте, от этого по спине пробегают мелкие мурашки. И лицо, обычно такое улыбчивое, вдруг становится серьезным. Марий отчего-то понимает — в следующий миг его жизнь вновь перевернется кверху дном… … Он вбегает в дом, взмокший от волнения, и оставляет дверь незапертой — скоро все равно откроется вновь. Сердце стучит так быстро и болезненно: нужно спешить. Слышатся шаги с лестницы, а затем показывается и Люция с подсвечником в подрагивающей руке. На хрупком девичьем теле лишь длинная рубаха, едва прикрывающая лодыжки, а большие зеленые глаза смотрят испуганно. Похоже, Марий и сам напоминает призрака. — Собирай вещи и уходи, — бросает он ей, а Люция непонимающе хлопает ресницами, ведь еще утром все было нормально. — Я больше не хочу тебя видеть. — Но… — Люция выдыхает и, когда Марий проходит мимо, хватает его за подол плаща. — Что произошло? Милый, если у тебя что-то случилось, я… — Убирайся. Жестокие слова срываются с уст до странного легко. Марий отталкивает бывшую невесту от себя и идет дальше, в комнату, где замирает у крохотного окошка. На улице, в свете одинокого, закрепленного у дверей дома светильника, виднеется знакомый мужской силуэт с золотящимися рыжими волосами. Абель неподвижен, словно изваяние из мрамора, и они оба знают, что он может простоять хоть всю ночь, ожидая. Марий нервно облизывает губы, понимая, что решение принято — и оно неизбежно.

Сентябрь 1620 года, Франция, Париж

— Ты раскаиваешься в том, что преступил закон, Абель Ван Дейк? В ответ раздается тихое оборванное подобие всхлипа, и Лансло вновь кивает Марию. Тот сомневается лишь мгновение перед тем, как вновь опустить рычаг. Люк над клеткой Абеля открывается, пропуская во тьму темницы солнечные лучи, и пленник, вскрикивая, отползает в угол, где его должны встретить серебряные прутья. Красивое лицо Абеля обожжено, его волосы растрепаны и спутаны, а из-под рубахи выглядывает ужасный ожог почти до самой кости. Марий знает — раны пройдут за неделю или месяц, если заключенный совсем ослабел от голода и пыток, но сердце все равно невольно сжимается от отвращения к происходящему. Он ведь не палач. Никогда им не был. Так думает Марий, глядя на свернувшегося в тени создателя. Вот только стоит Абелю поднять взгляд, и жалость уходит. Это не человек, а убийца. Чудовище, утратившее людской облик. — Я раскаиваюсь только в том, что так глупо попался твоим псам, — шипит Абель. Голос его дрожит, но Марий невольно восхищается твердостью слов. — Я знаю, чего ты хочешь, де Вер! Гоняться за нами по всей Европе, чтобы взять под крыло новорожденного вампира без особых талантов? Не похоже на тебя. Мстишь за Рудольфа? Лансло презрительно поджимает губы, неотрывно глядя на Абеля. Марий не может не замечать, как вдруг стали жестче его черты. — Или хочешь получить его силу, ведь когда-то она досталась мне, а не тебе? Для этого тебе нужен Марий?— вдруг пленник смеется. От этого звука становится жутко, кажется, будто спящие мертвым сном преступники в гробах начинают шевелиться, слыша это. — Я раскусил тебя, верно? Или ты все еще зол на меня? Глава ордена усмехается и качает головой. Жестом он приказывает закрыть люк, а затем, едва Марий справляется, притягивает его к себе, коротко касаясь поцелуем виска. Абель умолкает, но смотрит. Так, словно готов убить одним лишь взглядом. — Я клялся ловить каждого, кто ставит под угрозу род вампиров, Ван Дейк. Не думай, что жалкое безумное животное, вроде тебя, чем-то отличается от прочих только потому, что знало меня прежде… Скоро ты уснешь, а затем тебя положат в гроб и никогда больше не вспомнят, — тихо, но отчетливо произносит Лансло. А Марий впервые чувствует укол совести, глядя, как бессильно Абель сжимает истлевшую ткань своих штанов почти лишенными кожи руками.

Февраль 1618 года, Королевство Богемия, Прага

«Пресвятая Дева, что же я наделал?» — думает Марий. Его трясет. Кажется, будто желудок вот-вот вывернет, и вся выпитая только что кровь окажется на земле. Совсем рядом с телом продажной женщины, ничком лежащей у ног новообращенного вампира. Она смугла от природы, ее каштановые кудри почти красивы, а глаза еще пару минут назад так призывно блестели… Вот только желтая оторочка платья, знак древнейшей профессии, замарана темно-алыми пятнами, снежинки оседают на нем, грозя к утру скрыть несчастную в сугробе, словно в могиле, а поза неестественно неподвижна — скоро трупа коснется окоченение. Абель останавливается рядом, безразлично трогает руку жертвы, сжимающую крохотный кинжал, носком туфли. — Мертва, — заключает он. — Но ничего. В первый раз тяжело остановиться вовремя. Марий смотрит на создателя в ужасе и непонимании. Он только что убил человека! Как может Абель говорить так спокойно, словно нет ничего страшного в том, чтобы забрать чужую жизнь. Но и собственное тело вновь расцветает. Розовеет кожа, горят щеки, бьется сердце — быстро-быстро. От этого лишь сильнее отвращение. — Ты научишься, — Абель улыбается и тянется, чтобы коснуться Мария, а тот отшатывается в сторону, дрожа и обнимая самого себя. Взгляд создателя становится обеспокоенным. — В чем дело? Смешок, за ним еще один. — Завидней жертвою убийства пасть… — нервно хохоча, цитирует Марий, а затем прерывается, кусая губы. Он невольно вспоминает помешательство леди Макбет, отчаянно пытавшейся отмыть руки от воображаемой крови. — Мы оба сгорим в Аду, черт возьми.

Сентябрь 1620 года, Франция, Париж

Удар за ударом. Серебряные коготки плети со свистом рассекают воздух и разрывают белоснежную кожу, на долгие мгновения обнажая плоть — пока тело не восстанавливает себя само, снова и снова. Марий хочет разрыдаться, а слез нет. Даже тянущая боль кажется ему приглушенной и ничего не значащей: он не пил крови вот уже третий день, но этого слишком мало, чтобы наказать себя. Когда-то он читал, что католические монахи практикуют самобичевание. Неспящие — тоже почти чернецы, а он ведь теперь один из них. Только вера, и без того пошатнувшаяся после встречи с настоящим лицом Абеля, с каждым взглядом на распятие, темнеющее на фоне побелки, все сильнее напоминает незаживающую гниющую рану в душе. Лансло иногда говорит о Чистилище. О том, что спустя время все люди пройдут его и будут спасены. Но… Еще не так давно Марий слышал совсем иные слова проповедника другой веры, впитанной им с молоком матери. И где истина? Он не только убийца. Он — пытает другое существо, пусть и отвратительное, не задавая ни единого вопроса. Лансло все повторяет: это поможет Абелю быстрее уснуть. «Это милосердие, которого подобное чудовище не заслуживает», — снова звучит в голове, но Марий, о Пресвятая Дева, не верит! А ведь еще совсем недавно каждое слово Лансло казалось подобным кристально-чистому льду. Он останавливается. По телу еще раскатывается боль тягучими вспышками, но любая рана на теле вампира затянется не более чем спустя несколько минут. Как бы он ни наказывал себя, все всегда возвращается на круги своя. И так будет до тех пор, пока и его не поместят в темный карцер, лишив крови на долгие месяцы, тем самым забрав и все силы. Марий не выдерживает. Он поднимается на ноги, бросая плеть на кровать, на ходу накидывает рубашку и черный камзол, приглаживает встрепанные русые волосы. Что-то неудержимо влечет его обратно к Абелю, пусть даже после придется объясняться с Лансло. Только минуя письменный стол, он вдруг задерживается, чтобы открыть нижний ящик, а там, под потайным дном — небольшой альбом с желтоватой бумагой и уголь. Листает, едва сдерживая усмешки при виде чужих уверенных зарисовок. Случайные люди, виды Праги, Мюнхена, Парижа… Лишь увидев собственное улыбающееся лицо в десятый раз, Марий, вздыхая, закрывает тайное сокровище Абеля и прячет его под одеждой. Если извиняться — то перед человеком, а не Богом… …Здесь всегда темно и сыро. Марий внутренне вздрагивает, перешагивая порог темницы. Он невольно ловит себя на мысли: «А если Абель уже уснул?». Это то, чего они с Лансло желают, но сейчас отчего-то становится страшно. — Абель, — окликает он своего создателя, подходя к клетке, и замечает, как шевельнулась вдруг замершая в углу фигура рыжеволосого фламандца. Если не двигаться, сил уходит куда меньше. Каждое поднятие руки забирает у пленника одну ночь жизни. Взгляд — глаза Ван Дейка почти горят на белом лице. И ожоги не успели пройти полностью. Марий сглатывает, но подходит ближе к решетке. Он достает альбом, уголь, а затем — кладет их на пол камеры. Абель смотрит так, будто не верит. — Это жалость? — спрашивает он и с трудом поднимается на ноги. Будто призрак, он подходит ближе. Совсем близко. — Возвращаю долг и не более, — Марий опускает взгляд. «Прости» горчит на кончике языка, так и не сумев с него сорваться. — Вот как… Вдруг тянутся к нему узловатые, до пугающего худые руки сквозь щели в серебряной решетке, притягивают — и в следующий миг Марий чувствует обжигающий поцелуй обветренных ледяных губ. А ведь когда-то они были такие мягкие. — Не верь Лансло, Марий. Прошу тебя, — шепчет Абель сбивчиво, но Марий отшатывается, словно от прокаженного. — Все не так просто. Он видит следы слез на темных глазах своего ненавистного создателя, но лишь хмыкает с толикой презрения и коротко вытирает лицо, словно пытаясь стереть память о недавней близости. Марий больше не может тут оставаться — он уходит, а пленник привычно молчит вслед.