summer

Мингю же правда купил шоколадку. И не абы какую, а какую-то немецкую. Умеют они там шоколад вкусный делать — пальчики оближешь. Смешно, конечно, дарить такой подарок, когда выросли давно из колготок под штанами, чтобы зимой холодно не было, но Мингю не знает ничего о Вону. Только день рождение и голос. А нужно ли знать более? Он привык знать возраст и роль человека в обществе, но позабыл какого знать только голос друга, ощущать трепет в сердце, когда тот смеётся, а потом подхватывает шутку, дополняя. В машине все также играло радио, которое приелось после пятого «супер-хита», но и добавляло какой-то атмосферы. То есть, когда полностью погружаешься в поездку и придаешься воспоминаниям, когда после жаркого дня ближе к вечеру отец включал радио на всю дачу, мама мыла овощи, а Мингю провожал своего дачного друга до его калитки — уже поздно, еще увидятся на следующий день. Вроде он стоит рядом с дачей своего друга, а старую музыку слышно так далеко — настолько тихо в этих краях. Иногда можно услышать разговор незнакомых людей, небольшую возню и позвякивание кружек друг о друга, когда кто-то нес их после мытья наливать свежий травяной чай. Мама всегда делала травяной чай со свежей мятой. Никакая техника не способна передать запах той мяты, которую только что собрал с грядки. Это незабываемо. Всего лишь радио заставило Мингю штурмовать свои мысли о прошлом и любимом. Только сейчас не растет та самая мята, а чай остался только в пакетиках. Всего-то мелочь, а уже не те ощущения. Вечер субботы. Они приехали поздно, ведь до этого мама была занята на работе. Должна была присутствовать на каком-то итоговом концерте. Мингю никогда не интересовался работой мамы и не принимал ни одно приглашение на концерт. Никогда не любил такие мероприятия. Всего лишь концерт учеников школы искусств, поэтому Мингю избегал любых разговоров об этом, пресек все. Солнце только зашло. Мингю еще не зашел за калитку, смотрел на реку вдалеке, что сливалась с серо-голубым небом. Никогда между ними не было границы. Казалось, что все проплывающие баржи, лодки, катеры на самом деле летели по небу, наверняка ища остров Лапуту — Мингю так считал все детство. Уходить не хочется, хочется спуститься вниз, но перед этим помочь родителям разгрузить машину. Только краем глаза он увидел черный автомобиль на соседнем участке. Мама уже загадывала все дела на завтра, вспоминая, что успела доделать, а что — нет. Отец кивает на каждое ее слово и складывает продукты в холодильник. Отдает в руки Мингю какую-то коробочку, что достал из корзинки, со словами: «Отдай Вону, пока мы заняты, и поздравь от нас. Сегодня же семнадцатое июля». «Так оно сегодня», — он сразу достал из своего рюкзака шоколадку и потопал на соседский участок. Как и всегда рядом с домиком Вону горел мягкий свет от керосиновой лампочки, потому что темнеет на даче в считанные секунды. Только Мингю видит еще нескольких людей, сидящих за обеденным столом, а напротив них — скучающего Вону. Хотя скорее всего его лицо выражало полное отвращение к тем людям, к еде, заставленной по всему столу, к данной ситуации. Самая главная отличительная черта его позы — безразличие. Он смотрел в разные стороны, вертелся и игнорировал вопросы людей напротив, перебивая и говоря о том, что комары снова обнаглели, надо комарилку зажечь. Смущенно Мингю пролепетал: «Вону? Привет?» — как тот оживился и вцепился взглядом в Гю, как за единственный шанс выбраться из клетки с этими тремя львами. Мингю сразу почувствовал себя не в своей тарелке, будто его не должно быть здесь, своей аурой его прогоняют, не взглянув в глаза. «О, Мингю!» — криво и надломлено, подскочил, взял за предплечья и поскорее усадил рядом. — «А я-то думал, ты больше не придешь ко мне в гости». Вону просто говорил, кажется, сам не зная что. Нес полный бред, что полностью отличался от тех слов, что он сказал в их ночь. В их ночь, когда Мингю вдруг позабыл о материальном мире на пару часов, всего пару часов, а будто лет. Тело все еще не отошло от той ночи, ныло всю неделю и умоляло вернуться обратно во времени, потому что никогда ему не было так спокойно. Из тупого монолога Вону Мингю понял, что женщина, выглядевшая как строгая серьезная тетя, которой не подходит никакая одежда, кроме классической, — мама; мужчина, единственный, кто ел и больше всего выглядел более-менее дружелюбно, — папа, а молодая девушка — сестра, которой совсем не интересно находиться тут, потому что телефон и на минуту не исчезал с ее ладоней. Действительно некомфортная обстановка. Его мать с ног до головы просканировала Мингю своим острым, как лезвие, взглядом. Мингю больше ничего не говорил, все равно его уже прочитали по растерянному и глупому выражению лица и скованной позе. Нельзя расслабиться перед таким человеком, она будто начальник, а Гю — провинившийся работник на грани увольнения. Вону так и не заметил, что в руках Кима все еще находились коробочка и шоколадка. А всем было плевать. Нарвался на людей, которым всем в своем особенном характере плевать. Каждый растопчет в своем стиле, осознанно или нет — в итоге результат останется тем же. Мингю похлопал по плечу того и приблизился к его уху, чтобы прошептать: «Может отойдем?» — сейчас это то, что нужно Вону, ибо он выглядит чересчур несвойственно для себя, а Мингю просто хочет отдать подарок и сбежать от этой сумасшедшей женщины. — Мы на минуточку, — сказал так быстро, что никто не уловил его слов, встал и не успел отшагнуть, как строгий голос зазвенел в ушах двоих парней. — Сбегаешь со своего же праздника? Не позволю. Сядь на место, — Мингю представил на ее месте ректора и ему стало еще хуже. — И Вы, юноша, — о, нет. Только не Мингю, кто угодно, но только не он. Всегда что-то в жизни случается такое непонятное и настолько нервозное, что способность запоминать отшибает, а воспринимать мир — тем более, про соображать можно промолчать. Поэтому Ким молчит, будто с рождения не умел говорить. — Во-первых!.. — Вону со злостью резко прорычал, но вовремя остудил свой пыл, вспомнив о последствиях повышенного тона в его семье. К тому же не хотел устраивать балаган, схожий на обычную пьяную драку или постановку из телешоу. — Во-первых, это мой праздник, — продолжил спокойно, — и поэтому тебя, и вас, это не должно касаться. Когда я отделился от твоего тела, мама, я перестал быть жизнезависимым от тебя. А твое наигранное «и мой праздник» лишь повод собрать сей цирк и выставить меня клоуном. Во-вторых, я не просил этого всего, мне это не нужно, — сделал упор на «не нужно». — Разве не ясно, если я буквально сбежал сюда? От тебя, мама. Мингю стоял рядом и слушал боль и раздражение в словах Вону. Всегда трудно увидеть боль за злостью и яростью. Если смотреть в лоб, то любой бы засмеялся, если бы услышал, что такие люди скрывают боль. Они могут быть сложными, могут отделиться от общества за стенами сердца или дома — каждый находит свой способ отшельничества. Доходит до паранойи, до животного страха и невыносимой черствости, отпугивающей бесстрастности и холодности. Вону действовал иначе. Он построил зону комфорта, которую его родители сломали вмиг простым присутствием. На территории участка Вону казался больше, злее, могущественнее, он был похож на самого сильного кота района, который загрыз всех котов, которые дерзили не по делу. Он не выдержал и просто ушел, когда мать пыталась что-то договорить. Мингю и не слушал ее строгий тон, переходящий в диктаторский. Выходя с участка, Вону сжался и отпустил предплечье Гю, уменьшился в разы, будто он питался от своей дачи. От своего места. Он шажочками спускается к речке вниз, чтобы не упасть, потому что ноги не держат, они перестали подчиняться хозяину. Потому что власть Вону ограничивалась его территорией, потому что коты никогда не заходят на чужую территорию, если не уверены. Иначе — смерть. Он не плакал, он смотрел на реку и шел к ней, будто завороженный. Только так он простился с мыслями нарушенного его пространства. — Знаешь, она никогда не давала мне покоя. Такое тоталитарное воспитание нельзя вовсе назвать воспитанием, — Мингю идет рядом и смотрит на лицо, пытается смотреть в глаза, чтобы видеть то, что он хочет сказать, раньше, чем поведают губы Вону. Но видит лишь его кожу, ставшую серой в поздних сумерках. — Это гулаг. Шоколад тает под горячими пальцами Мингю, напоминая о себе. Но Вону только-только открыл ту небольшую форточку в стене, которую он строил годами. А может, не годами — Мингю вообще ничего не знает. Знает сегодняшний день и что его мать — диктатор, отец бесхребетный. Про сестру Вону он забыл сразу, как посмотрел на нее. Есть много дач с разными заборами. Парни спускаются и встречают кирпичные заборы, состоящие полностью из бетонных панелей и металлические, а может, старые деревянные заборы. Даже построены по-разному. Может спереди и стоят бетонные панели, но между другими дачами забора почти не было. У Вону был железный сетчатый забор и низкая калитка, а между участками он переходил в деревянный и вовсе куда-то исчезал. Иллюзия? На самом деле его закрытость — ложь? Мингю показалось? Ведь Вону может быть закрыт только со своей родней, а с друзьями в ладах. Но зачем ему в таком случае жить на даче на постоянной основе? Еще в первую их встречу Ким не думал совсем о том, что Вону может быть закрытым человеком. Не ясно. Всего несколько минут пути, спуск в овраг, высокие скалы — и шуршание камыша слышится еще более отчетливым. Запах речной воды ударил в нос не сразу, а только ближе подойдя к небольшому проходу между камышами. Вот и тихий прибой из-за ветра. Волны с размером в толщину мизинца. Такие, что еле заметны, что их можно заметить только по звуку. Поэтому гладь воды в точности копировало небо, только-только появляющиеся звезды и бледную луну. Вону сел на валун, немного омытый волнами и покрытый тиной у основания, вновь устремил свой взгляд, не хотел говорить и думать, ведь чтобы наблюдать, нужны лишь глаза, чтобы слышать — уши, чувствовать запахи — нос; а чтобы говорить, нужно сначала придумать о том, что скажешь. Или объяснять, например, Мингю что произошло и что к чему. Тот зашуршал упаковкой от шоколадки, присел рядом на валун, спрашивая: «Будешь?» — «Угу». — С Днем рождения, кстати, — Мингю отдал всю шоколадку Вону — она же для него — и вложил в его руки коробочку. — А это от моих родителей, — тот все еще посидел в ступоре, а потом вспомнил, что случайно упомянул о своем Дне рождении в одном из их случайных разговоров, которые затягивались на пару часов. — Спасибо, что ли, — смеется над своим же проколом — не хотел же никому рассказывать ни о каких подробностях своей жизни. День рождения все же не для всех торжественный праздник, но внимание получать приятно, особенно когда дарят такой вкусный шоколад. Вону открыл подарок от родителей и достал заварку для чая домашнего сбора. Тот удивился сначала и не понял, что ему подарили, только отчетливый запах трав все тут же объяснил. Вылупил глаза и смотрит то на чай, то на Мингю. Ким смеется — не видел еще такого смешного и удивленного Вону. Видел спокойного и загадочного, в одежде старика, злого, отчаявшегося и удивленного, да и так комично. Как же быстро сменяется настроение Чон Вону, раз Мингю уже выучил каждую его эмоцию? — Это тебе так сильно нравится или так сильно не нравится? Мингю все наблюдает и просто улыбается после того, как насмеялся. — Я просто удивлен, эй, — Вону отвис и начал заедать легкое смущение шоколадом. — Вижу-вижу. — Вот как же не вовремя они объявились, а, — Чон уже не хмурился. Оба парня достаточно расслабились в компании друг друга, немного промерзли, но не собирались уходить. Ночная прохлада не так страшна, как ледяной взгляд той женщины на душе Мингю. — Двадцать два года вроде, а не пять лет. — Ну… — Ким вспомнил, как Вону его поучал всю их первую ночь. — Для родителей ты все ж… — Оф, кого ты поучать сейчас собрался, а? — перебил Вону. — Совсем идиот? — возмущается. — Знал бы их, так бы никогда не сказал. — Я просто помочь хотел. Сначала таким сдержанны… — Сдержанным казался. Мингю, давай я дам тебе шоколадку и ты помолчишь? — Ким совсем замолчал, обидевшись, но откусил огромный кусок шоколадной плитки у Вону, чтоб неповадно было.