Город на краю ночи

Просыпаясь, Кастор почувствовал огонь жгучей эрекции. Она была сильна и ярка, как маленькое солнце, и впитывала в себя всё: и сон, и мысли, и биение сердца. Он перевернулся на живот, ощутил томную боль в согнутом члене и проснулся окончательно. За окном занималось раннее утро. Оглядев свою каморку в одну кровать, одну тумбочку и одно окно, он полез под матрас в поисках извращённых картинок. Предвкушая жаркую сладость, под конец переходящую в блаженное облегчение, он шарил ладонью под худеньким тюфяком, но ощущал только унылую пустоту. Кастор нахмурился, соскочил с койки и поднял матрас. Пусто! — Не это ищешь? — загородив собой весь дверной проём, хмуро спросил отец. В руках он держал колоду карт с чёрно-белыми фотографиями обнажённых женщин. Кастор вскочил и по загорелым щекам его стали расползаться белые пятна ужаса. — Ну! Чего молчишь? — спросил отец, тасуя карты-фотографии. — Тварь! — вдруг, не выдержав, вскрикнул он и швырнул пачку в Кастора. Кастор ахнул и скрючился в углу. — Поганая, мерзкая тварь! — яростно шипел отец, левой рукой сжимая тёмные волосы сына, а правой что есть силы долбя его по худой спине. — Извращённая… Подлая… Гнусная порода! Гадина лживая! Тварь… — Отец! — тонким голоском ахнул пухлый Марций. — Уйди! Толстая дура! — Язык отца не знал более смертельно страшного оскорбления, чем обозвать человека женщиной. — А ты! — обратился он к худому, забитому в угол младшему. — А ты когда прекратишь заниматься этой мерзостью?! Когда?! Отвечай, тварь! Да я сам их тебе скормлю! — И отец начал впихивать Кастору в рот извращённые картинки. — Жри! Всё жри! Ах ты! — Он дёрнулся и взглянул на прокушенный до крови палец. — Ах ты! — видя и всё равно не веря, захрипел отец. — На отца! На... На родного… Единственного… И страшным ударом в нос сшиб Кастора на пол. — Не надо, отец! — кинулся было Марций. — Заткнись! Жирная шлюха! Иначе и тебя вместе с ним пришибу! Вас обоих! Обоих надо было… Ещё в детстве! — шипел отец. Сорвав с подушки наволочку, он обвязал ею кровоточащий палец. — Ну и убей! И убей тогда! — обливаясь кровью и слезами, истерично вскрикнул Кастор. — Заткни пасть! — Отец саданул ему ногой в живот. Кастор онемел, задохнулся и скрючился на полу. Тяжело дыша, отец вышёл из каморки, вернулся с ведром воды и окатил Кастора. — Вставай! Вставай, уродливое существо, пойдём в храм, может, хоть богов побоишься! — И, схватив Кастора за волосы, поволок его прочь из хижины. Солнце только вставало из-за моря, и было ещё свежо. Они шли круто вниз по тесным мощёным пустым улочкам, наглухо зажатым с обеих сторон лачугами. Утро было такое раннее, что почти никого не попадалось им на пути. Отец шёл позади, подгоняя сына, и Кастор благодарил богов за то, что мало кто видел это его унижение. Из разбитого носа всё время бежала кровь, но ему нечем было утереть её. Храм стоял на скалистом выступе, прямо над не проснувшимся рынком. Древнее, небольшое, каменное здание. Внутри было прохладно, полутемно и загадочно. Отец впихнул Кастора внутрь. — Вот! Посмотри, уважаемый, опять нашёл у него эту мерзость! Жрец, худой, абсолютно безволосый мужчина в жёсткой белой тоге, печально посмотрел на Кастора. — Видишь? Извращение бабское. — Отец сунул жрецу пачку картинок, но служитель бога побрезговал даже смотреть на них. — Поднимайся, пойдём, — тихо велел он Кастору. Шмыгнув кровавым носом, Кастор поднялся и зашёл в кабинку-исповедальню. От жреца его скрывала узорная решётка. — Что же, — ласково спросил жрец, — опять у тебя то же самое? — Я не могу! Я правда не могу! — застонал Кастор. — Раньше такие мысли приходили только наяву, а сейчас и во сне меня мучат! А я не могу с этим ничего поделать! — Терпи. Ты должен перетерпеть нездоровый соблазн. Ты же мужчина! — Но я не могу! Правда! У меня уже нет никаких сил. У меня всё внутри дрожит. Я боюсь сам себя! Я не знаю. Я не смогу с этим бороться, честно! — Знаешь, как писал свято чтимый Лисипп? «Возлюбленные братия! Если бы только знали вы, какие блаженства уготовил для нас наш Создатель в райских садах Элизиума, то ради них вы готовы были бы всю свою земную жизнь стоять в выгребной яме по самый рот и радовались бы столь простому испытанию!» Сколько тебе лет? — вдруг спросил жрец. — Семнадцать… — вытирая пальцем кровь с губы, буркнул Кастор. — Семнадцать лет. Прекрасный возраст! И зачем тебе понадобились мечтания об этих…самках? Это же грязь всё! Это низость и мерзость! У тебя есть мальчик? — опять ошарашил жрец. Кастор отрицательно мотнул головой. Он чувствовал, как кровь высыхает на тыльной стороне ладони, стягивая кожу. — Но почему же?! Самое время тебе найти друга. Найти такого же порядочного, хорошего юношу. Это отвлечёт тебя от дурных мыслей. Опять же, и секс полезен… У тебя и прыщи сойдут. Что мешает тебе жить, как все парни живут? — Я не знаю… — тяжело дыша, ответил Кастор. — Я не думаю об этом. Все мои душевные силы уходят на то, чтобы бороться с этими… фантазиями греховными! — Демоны хитры, — закивал жрец. — Они знают, в какие слабые места жалить. Они видят бреши в нашей защите и именно туда бьют своими огненными стрелами, чтобы обмануть нас и погубить. Но ты не поддавайся им! Терпи, молись, и Создатель, видя упорство твоё, избавит тебя от этих мук. Кастор молчал, совсем обессиленный. Потом всё же сказал: — Я постараюсь… — Постарайся, милое дитя. Ради души своей постарайся. И послушай моего совета… Найди… Найди друга себе. И как найдёшь, то сразу полегчает тебе. От воздержания и приходят в голову эти дикие мерзости! «Но я не хочу с парнями! Я хочу с женщинами! Хочу!» — подумал Кастор, но промолчал. — Итак. За проступок твой возлагаю на тебя наказание — столько раз, сколько лет тебе, прочтёшь гимн Создателю. Сколько тебе? — Семнадцать… — Семнадцать раз. И ещё не ешь и не пей ничего сегодня до первой звезды. — А воду можно? У меня тренировка сегодня в кулачной школе. — Простую воду можно. А теперь иди и не греши. И на том жрец отпустил его. Выйдя из исповедальни, Кастор подошёл к древнему, в человеческие рост высотой, каменному фаллосу. Он символизировал бога создателя всех мужчин Приапа. Такие монументы никогда не нравились ему. Эти каменные члены-идолища всегда казались ему чересчур древними, грозными и непонятными. Куда милее ему был бог Солнца Дионис (вторая инкарнация Приапа). Диониса изображали всегда весёлым, добрым, красивым юношей, уже выпившим, в большой разнообразной компании, где хватало места и молодым и старым, и тонким и толстым, и румяным и морщинистым, ибо Дионис любил всех мужчин на земле, даже не обращая внимания на размеры их члена. «Помоги мне! — зажмурившись перед фреской, прошептал Кастор. — Тяжко мне! Помоги! Ты же такой великий, ну чего тебе стоит?! Помоги! Пожалуйста!» И испытав облегчение на душе, выскочил из храма.