The Vranjska Series

Двенадцать футов разделяют двери и холодный деревянный стул у подножия стола Лорда Командующего. Нужно всего несколько секунд, чтобы преодолеть эти двенадцать футов, и это время — все, что есть у Джона, прежде чем на него налетает Тормунд. И все же, когда его руки обвиваются вокруг Джона, они гораздо нежнее, чем он ожидает. Мех его одежды мягкий там, где он прижимается к Джону. Он прячет в нем лицо достаточно долго, чтобы почувствовать тепло Тормунда, просачивающееся в его кожу. Сильные руки сжимают его, и он слышит тихое, дрожащее дыхание. - Враньска, - говорит Тормунд, и звучит как ругательство, произнесенное с облегчением. Джон пытается не думать. Он не может. Не с таким количеством ощущений вокруг него. Он слабо сжимает Тормунда, силы либо покинули его, либо, возможно, еще не вернулись. Он не знает, как много времени прошло. Все, что он может чувствовать — это дыхание у своего виска, а затем кто-то тактично покашливает. Давос. Джон и забыл про него. Когда двери с грохотом распахнулись, он инстинктивно начал искать причину шума, проигнорировав Красную Ведьму, его взгляд останавливается на Тормунде, которого, как думал Джон, он больше никогда не увидит. Это эгоистично, но он не хочет отталкивать Тормунда. Он чувствует себя слишком хрупким, слишком слабым, слишком разбитым, чтобы кто-то, кроме него, мог это видеть. Тормунд теплый во всех отношениях, которые имеют значение. Видеть его, чувствовать его, быть в его объятиях — это утешение. Так Джон понимает, что он жив. По-настоящему жив. - Пора отпустить, - едва слышно бормочет Джон, но у Тормунда всегда был хороший слух. - Черт, - с чувством ругается Тормунд. - Ты такой бестолковый. Кто позволяет убить себя? Джон невольно смеется. Это переходит в хриплый кашель. Легкие, кажется, не работают как следует. Тормунд задерживается еще на мгновение, прежде чем отстраниться и помочь Джону сесть на холодный деревянный стул. Вместе с Тормундом уходит и тепло. Раньше, чем Джону хотелось бы снова испытывать пробирающий до кончиков стоп холод, как будто ему никогда не было действительно тепло. С ним что-то не так, но Джон не может понять, что именно. Он смотрит на Давоса и Красную Ведьму, которые, в свою очередь, смотрят на Тормунда, будто бы это он не вписывается в картину. Тормунд остается на расстоянии вытянутой руки, как будто он не может заставить себя притвориться, что происходящее его мало заботит. Потому что, с запозданием понимает Джон, это не так. Ему не все равно. Джон пытается сделать глубокий вдох, но его грудь сдавливает. Раны все еще открыты, все еще болезненны и уродливы на его серой коже. Я умер, думает Джон, едва способный понять это. Он был мертв. Он не должен быть здесь. - Не мог бы ты подыскать мне какую-нибудь одежду? - просит он Тормунда. Мужчина хмурится , выглядя не слишком довольным этим, затем он раздраженно фыркает. - Если ты умрешь до того, как я вернусь, я скажу ведьме вновь вернуть тебя, чтобы убить тебя самому, - на этом он разворачивается и уходит. Давос выглядит обеспокоенным, и это выражение практически не сходит с его лица, когда они начинают разговаривать. Оно лишь усиливается, когда Тормунд наконец возвращается, неся дюжий сверток, а за ним по пятам следует Призрак. Стоит Призраку увидеть его, как он тут же подходит, и Джон чувствует как разбивается на части. Он умер, и там ничего не было. Он не видел ни отца, ни деда, не видел и Робба или даже Кейтилин Старк, которая поклонялась Семерым. Он обнимает Призрака так долго, как только может, пока Тормунд не предлагает ему встать. - Если только ты не хочешь обморожения. Джон едва удерживается на ногах. Кажется, он должен чувствовать себя унизительным из-за Тормунда, помогающего ему одеться, но это не так. Его сильные руки успокаивают, и то, как они прикасаются к его коже, вызывает в нем жар. Это странное ощущение. Джон отчетливо понимает, что Давос все еще находится в комнате. Если бы не он, Джон бы сделал что-то импульсивное и необходимое, например, поцеловал бы Тормунда. Он хочет этого, особенно, когда Тормунд наклоняется, и Джон может видеть его тяжелый, нахмуренный лоб. Будучи одетым, Джон не чувствует себя теплее, чем раньше. Холод внутри него не похож на обычный холод, к которому он привык давным-давно. Более того, у него такое чувство, что в его груди застрял осколок льда, от которого онемело все, кроме боли от ран и жара знакомой плоти. Он смотрит на Тормунда и вспоминает, что обещал сдержать данное обещание: быть живым к Долгой Ночи. Но вместо того, чтобы смотреть косо, глаза Тормунда мягкие и гордые, и они не просят ничего, кроме как продолжать смотреть на него.

***

- Они думают, что ты бог, - говорит ему Тормунд, помогая Джону спуститься по лестнице, чтобы он мог встретиться со своими братьями и Вольным Народом. Джон не чувствует себя богом. Вместо этого он чувствует, что его кожа слишком тугая, плохо сидит, старая. Даже драконы сбрасывают кожу, задумывается он, но забывает поразмыслить на этим, когда Эдд обнимает его с отчаянным облегчением.

***

Есть определенный тип неаккуратности, направляющей руку Джона, когда он тянет Тормунда в поцелуй после того, как они оказываются за закрытыми дверями его комнаты. Джон говорит себе, что он умер и вернулся к нему, ему позволено немного нежности. Если бы у него было достаточно сил, он бы вжал Тормунда в двери, был бы таким же грубым и безрассудным, как и в первый раз. Но его ноги все еще слабы, и требуются усилия, чтобы делать что-то помимо простой ходьбы. Именно Тормунд наклоняет голову для удобства, обхватывает его щеки и целует. Смерть дала ему новую перспективу. В их мире мало времени для сомнений и страха. Он не знает, кто дрожит, только то, что поцелуи Тормунда мягкие и сладкие и становятся быстрее, отчаяннее, пока они оба хватаются друг за друга. Джон чувствует боль повсюду, но не так сильно, как в своем сердце, которое чудесным образом бьется в его груди, оживленное этой новой жизнью. Джон цепляется за него, пораженный тем, что может чувствовать тепло его кожи, жесткость его бороды, силу его рук, и он бесконечно благодарен за то, что может продолжать чувствовать. По крайней мере, в этой другой жизни. Пока не наступит Долгая Ночь. Тормунд сжимает его крепче, но даже со всеми своими ранами, Джон не хочет отстраняться. В свою очередь, Тормунд, кажется, тоже не стремиться отпускать его теперь, когда на них больше не смотрят вопросительные глаза. Настрой не покинул его. В его сознании еще томится какое-то чувство, говорящее ему, что этого не должно происходить, но глас не сильнее шепота ветра. Джон связывает это чувство неправильности в своем разуме и позволяет ему раствориться в ничто. Дышать становится немного легче. Затем он отодвигается от Тормунда, чтобы сказать: - Эдд рассказал мне, что вы штурмовали замок из-за меня. Затем он посмотрел на меня одним из этих своих взглядов. Тормунд тихо посмеивается, и смех грохочет в его груди. - Дрис подумала, что он — это ты. Джон усмехается. Камин в его комнате был зажжен, но Джон еще не чувствовал тепла от него. Именно Тормунд согревал его сейчас своими руками, глазами, улыбкой. - Что ты будешь делать теперь? - спрашивает Тормунд. Джон рассматривает одежду Тормунда, но поднимает на него взгляд, когда говорит. - Мои братья убили меня. Я сделал то, что было правильно, а они убили меня за это. Мой дозор… окончен. - Тогда тебе нужно двигаться дальше, - говорит Тормунд, и хотя это поддразнивание, Джон слышит надежду в его голосе. - Возможно, куда-нибудь на юг. - Хорошо, что у меня есть кое-какая одежда, - отвечает Джон, чувствуя себя как счастливым, так и грустным. Он сохранил меха, которые Тормунд подарил ему. Тормунд смеется и целует его. - Значит, на юг. А когда придет время, то снова на север. Джон кивает, пряча улыбку в груди Тормунда. Его меха пахнут ночью, из которой они вышли, и воском, который стекает со свечей, зажженных несколько часов назад. День Джон проводит с другими, но ночь всегда принадлежит Тормунду. - Дай мне взглянуть на бинты, - говорит Тормунд. Именно он перевязал его, и он единственный, с кем Джон чувствует себя комфортно, показывая свои раны. Они не такие глубокие, какими были поначалу — какими должны были быть — но шрамы все равно останутся. Отчего-то Джон вспоминает, что Тормунд говорил ему о кровопускании. Джон размышляет, какой же яд вытек из него на фундамент Черного Замка, и что займет его место. Джон сидит, пока Тормунд сменяет его повязки, а когда они ложатся спать, они ложатся вместе. Утром Джон не собирается вставать раньше него и притворяться. Он обещал молчание до Долгой Ночи, но теперь ему выпал шанс. Возможно, это и может быть так просто. Тормунд прижимается к его спине, положив руку на его бедро, но достаточно низко, чтобы не причинить Джону боль. - Знаешь, - говорит Джон. - Мне всегда хотелось увидеть дорнийские пляжи. Я устал от холода. - Где эти дорнийские пляжи? - спрашивает Тормунд ему в плечо. - Как на юге, так и на севере. Говорят, они золотистые и что они теплые даже зимой. К югу от Королевской Гавани никогда не бывает снега. Ты… - Джон вздыхает и поворачивается, чтобы поймать взгляд Тормунда. - Ты пойдешь со мной? - Мы вернемся на войну? - спрашивает Тормунд. Джон кивает. - Тогда пойду. Он снова ложится, стараясь игнорировать взгляд Джона, и Джон отворачивается к темнеющий комнате. Он наблюдает за потрескиванием огня в камине, как тот поглощает одно бревно за другим, пока не останется только пепел. - Думаю, я понял, что ты имеешь в виду, когда называешь меня враньска, - говорит Джон в тишине полуночи. Тормунд спит, но это не имеет значения. Он думает, что имя означает простое: быть вместе, быть в тепле, быть в безопасности. Доверие и забота. Вера. Этого достаточно. - Это означает «мой вороненок», - говорит ему утром Тормунд. Джон наслаждается собственничеством этого слова. Он хочет принадлежать Тормунду, и это его самое большое откровение, которое не сопровождается чувством шока или страха. Все, что он чувствует, это прилив нежности в его груди, и он доволен, когда Тормунд целует его. Вот как он понимает, что это правда.

***

Аллисер Торн и предавшие его братья Дозора повешены, но единственное, что постоянно всплывает в его памяти — это слова его отца: человек, который выносит приговор, должен сам заносить меч.

***

В их мире осталось не так уж много хороших людей, и Эддисон Толлетт — один из них. Джон не испытывает ни сожаления, ни страха, когда передает ему плащ Лорда Командующего. Он сослужил ему хорошую службу. Он надеется, что в будущем — как бы долго оно ни продолжалось — он хорошо послужит и Эдду. - Куда ты уйдешь? - спрашивает Эдд. Плащ на нем сидит так, будто он еще не может смириться с его весом. - На юг, - говорит Джон. - Что ты будешь делать? - Эдд бросает на него проницательный взгляд. Он знает, но Джон все равно ценит его попытки быть утонченным. Одно дело — что-то знать, но совершенно другое — дать этому имя. Но теперь это уже не важно. Маленькая и незаметная улыбка появляется на губах Джона. - Греться. Другой мужчина не выглядит удивленным. Взгляд у него тяжелый, когда он говорит: - Я был с тобой в Суровом доме. Мы видели, что там было. Мы знаем, они идут сюда. Как ты можешь уйти сейчас? - Я сделал все, что мог… - Ты дал клятву, - резко говорит Эдд. Это останавливает Джона. Он резко вздыхает. Если Эдд надеется отговорить его, то у него и шанса не было. Со своей второй жизнью Джон сделает то, чего никогда не смог бы сделать с первой. Обретет мир. Осядет где-нибудь. - Да, я вверил свою жизнь Ночному Дозору, я отдаю свою жизнь… -… в эту ночь и во все грядущие, - заканчивает за него Эдд. - Они убили меня, Эдд. Мои собственные братья. И ты хочешь, чтобы я остался здесь после этого? - Джон не смог бы, даже если захотел. Он думал, что делает то, что было лучше для всех. Но, видимо, он не очень хороший лидер, раз не смог закрыть глаза на народ Тормунда. Если это делает его худшим Лордом Командующим, то так тому и быть. Лишь по убеждениям его гордость не могла стоять выше жизней тысяч людей, которых он и Тормунд переправили через Студеное море. Эдд смотрит на связку мехов. Джон надеялся одеться до того, как его загонят в угол, но Эдд знает его слишком хорошо. - Что бы ни вернуло меня обратно, будь то Владыка Света или Старые Боги, или Утонувший, это не важно. Важно то, что у меня есть шанс на жизнь. Настоящий шанс. Я исполнил свой долг, - говорит Джон, похлопывая Эдда по плечу. Эдд качает головой. - Ты не из тех, кто сдается без боя. Ни один из вас. Джон улыбается. - Мы будем сражаться, Эдд. Но до тех пор есть еще немного времени. Маленькая жизнь. Достаточно для того, чтобы увидеть хоть что-то помимо гребанного снега, прежде чем я умру. К тому же, Тормунд ждет его у конюшен, и у Джона нет никакого желания задерживаться дольше, чем ему хочется. До того, как Эдд успевает сказать хоть что-то, воздух разрывает звук единичного сигнала. Друзья. Джон бросает взгляд на Эдда. У Ночного Дозора их осталось немного. Они с Эддом выходят на лестницу и смотрят, как три человека спешиваются с лошадей. Один из них — большая женщина, высокая и с короткой стрижкой. Другой — молодой человек. А между ними… пусть и немного потрепанные, но знакомые рыжие волосы, и он узнает сестру до того, как она оборачивается. Она совсем не похожа на ту девушку, которую он видел, когда она уезжала из Винтерфелла. Он думал, что он мертва. Еще до того, как он успевает осознать это, его ноги сами несут его вниз по лестнице. Она немного потрепанная, уставшая и замерзшая, но это Санса, и когда он распахивает свои объятия, и она влетает в них, он понимает, что это правда. Он крепко сжимает ее. Что еще он может сделать, когда его семья вернулась из мертвых? Через ее плечо он замечает Тормунда и с щемящим чувством осознает, что не сможет пойти с ним. Тормунд, кажется, читает это по его лицу, потому что он слегка кивает Джону и отводит двух лошадей обратно в конюшню.