Не тот свет

      Глава первая       Сквозь секунды              Стать самым молодым судьей за всю историю Корпуса было мало. Стайлз не простил тех, кто разжаловал его отца — лучшего из судей своего поколения. Но не стал мстить в традиционном смысле. Он как и отец родился мертвым, а это накладывало свой отпечаток. Мертворожденных давно признали наиболее изворотливыми и умными существами, из тех, что пришли в этот мир после Кристаллизации.       После отставки без права восстановления отец не отчаялся, чего маленький Стайлз откровенно боялся, ведь увольнение стало закономерной реакцией властей после нарушения всех мыслимых и немыслимых правил. И Ноя Стилински, по мнению высшего руководства, нисколько не оправдывало, что он всего лишь отчаянно хотел найти и спасти сгинувшую в лакуне жену, и ему просто не с кем было оставить сына. Поэтому они пересекли Круг Света вместе.       Стайлз сидел под дверями кабинета, за которыми с отца срывали погоны. Маму они так и не нашли ни на Свету, ни в Тени. Но это его почему-то не огорчало. Он не помнил, почему. Он вообще мало что помнил из того погружения в лакуну. Но после него отец тоже больше не создавал впечатление человека, чья жизнь оборвалась вместе с известием о том, что судья Клаудия Стилински пропала без вести в стационарной лакуне Бикон Хиллз. Отец вышел из кабинета начальства уже без форменного кителя судьи. С улыбкой взял маленького Стайлза за руку и на следующий же день подал прошение о зачислении стажером в команду чистильщиков. И его приняли. К моменту, когда Стайлзу пришло персональное приглашение на судейский экзамен его отец уже дослужился до окружного инспектора. Стайлз им очень гордился. Но не стал отказываться от прохождения экзамена из солидарности с отцом, которого эти неблагодарные сволочи выперли с позором, несмотря на то, что в тот раз ничего страшного не случилось.       Просто ему показалось забавным, что в один и тот же день должно было состояться конкурсное испытание для рекрутов службы очистки и судейский экзамен. Как удачно, что с разницей во времени в четыре часа. Так что с восьми до одиннадцати утра Стайлз как сознательный гражданин сдал судейский экзамен, а в полдень уже на другом конце города на полигоне службы очистки в условиях, приближенных к реальным, подтвердил звание младшего лейтенанта со специализацией искатель. Через неделю у входа в его персональный водяной пузырь столкнулись два курьера — из Корпуса судей и Департамента очистки. Лица вытянулись у обоих, когда заспанный Стайлз раздвинул водяную мембрану, служившую ему дверью и забрал оба конверта, расписавшись за каждый настоящим именем. Его назвали в честь дедушки, а кто такой Мечислав Стилински и что он сделал для мира, знали все с начальной школы. Стайлз потому и не любил настоящее имя, предпочитая представляться прозвищем. В Корпусе еще и понятие не имели какой юридический прецедент он создал, но Стайлз уже здесь и сейчас был счастлив, ведь месть была блюдом, которое следовало подавать холодным, в мире, который канул в небытие. А в обновленной своей версии могла быть и такой. Сложносочиненной, как назвала его задумку лучшая подруга, одобрительно прищурившись и заправив за ухо рыжую прядь.       — Лидия, ты лучшая! — воскликнул Стайлз, когда после сбивчивого изложения его плана, она согласилась проконсультировать его по нескольким правовым нюансам. А потом и вовсе пообещала договориться с Джексоном о том, чтобы Стайлзу составили гибкий график дежурств. Он был намерен совмещать обе свои взаимоисключающие должности столько, сколько потребуется. И друзья были на его стороне.       Один день — судья, на другой чистильщик — так он себе это представлял. Руководство Корпуса было с ним категорически не согласно. Но уговорить новоиспеченного судью отказаться от этой бредовой затеи не смогли. Уволить же мертворожденного, сдавшего судейский экзамен, результаты которого в течение часа вывешивались на всеобщее обозрение на каждом водяном столбе в городе приписки, было проблематично. Именно судьи в их обществе считались оплотом спокойствия и символом веры в счастливое будущее. Именно они обладали способностью стирать и очищать тени, спасая мирных граждан от опасности провалиться в мобильную лакуну, которые свободно перемещались по планете и нередко расползались прямо на улицах города. Поэтому водные пузыри, приспособленные для проживания, болтались на тонких кристаллических ножках на высоте 8-16 метров над землей. Это позволяло быть уверенным, что будет шанс спастись, даже если во сне окажешься в зоне поражения — Круге Света, с которого начиналось образование лакуны — области неправильного преломления лучей через взвесь дождевых капель в воздухе.       Безусловно, свою роль также сыграли его сто баллов за экзамен, которые редко кто набирал. И специалисты по связям с общественностью Корпуса не постеснялись раструбить об этом во всех новостных потоках, даже не спросив, желает ли Стайлз такой публичности (конечно, нет, так что они сами вырыли себе лакуну). Сволочи не забыли сделать акцент на том, чей именно внук присоединился к ним, да ещё и с таким феноменальным результатом вступительных испытаний. И поплатились. Стайлз был почти счастлив, когда через неделю консультаций, споров и уговоров, прецедент был решен в его пользу. Осталось посмотреть в лицо Джерарду Арженту — Верховному Судье, который когда-то настоял на изгнании Ноя Стилински с позором, а не на тихом-мирном увольнении по собственному желанию, и месть можно было считать свершившейся. Так что утром перед выходом на новую работу Стайлз не постеснялся вместо кителя судьи, который еще вчера оставил пылиться в шкафчике в главном здании Корпуса, нацепить красную толстовку — его персональный цвет в команде чистильщиков, к которой он был прикреплен, и ранец с МК — мобильными крыльями, также входящими в обязательную экипировку на его второй работе.       В половине девятого утра они договорились с отцом встретиться в их любимом кислородном баре и поздравить друг друга с началом нового дня коктейлем из фруктовой воды и кислородной пенки. Но Стайлз не спешил. В обычное время ему тяжело удавалось проснуться в такую рань, но его переполняла энергия после оглушительной победы, так что он сам не понял, как проснулся в шесть утра выспавшимся и счастливым. Он выпрыгнул из пузыря, не дожидаясь, когда кристаллическая нить укоротится благодаря специальной лебедке и опустит его жилище на приемлемую для спуска высоту. За спиной распахнулись белоснежные крылья, а внизу, докуда хватало взгляда, раскинулись развалины города, погребенные под буйной растительностью нового мира. В оставленных некогда бездушных серых коробках давно никто не жил, лишь изредка играли дети. Теперь люди обитали в водяных потоках, которые опоясывали воздушное пространство города искрящимися на солнце лентами. Стоило появиться из земли роднику, как он воспарял, превращаясь в ленту ручья и поднимаясь тем выше в воздух, чем больше в нем было воды. К таким парящим ручьям и лентам крепились водные пузыри, чем-то отдаленно напоминающие мыльные из развлечений прадедов. Теперь же стоило смешать воду с щелочью, как мыльные стенки превращались в непроницаемые мембраны, что позволяло превратить такие вот пузыри в дома. Парящие в воздухе реки и ручьи становились улицами, трассами и тротуарами. По ним в водно-воздушном транспорте перемещались по городу его обитатели. Те, кто не мог себе позволить индивидуальные транспортные средства, пользовался общественным транспортом или ходили пешком по воде с помощью водоступов, напоминающих снегоступы, в которых до апокалипсиса можно было ходить по снегу. Но внизу, под всем этим водным великолепием нового мира, все еще оставались осколки его предшественника. Ими Стайлз и любовался. Было что-то в этих серых развалинах, за которые с такой лёгкостью цеплялся игристый плющ — растение, большие колонии которого по последней версии ученых обладали зачатками коллективного разума. Кажется, в новостных потоках писали, что какому-то инакорожденому удалось в лабораторных условиях наладить с ними контакт. Но Стайлз мало интересовался этой областью науки. Его привлекали любые исследования, связанные с природой стационарных лакун, так что утоляя свой научный интерес в этой области он иногда натыкался на сопутствующую, так сказать, информацию, которую запоминал, сам порой не замечая.       Он приводнился на улице Новой звезды и встал на специальную круглую платформу, видневшуюся под тонким слоем воды. Сразу же под подошвами его кед стала образовываться идеально круглая льдина, диаметром в полметра и толщиной четыре дюйма. Весь процесс занял восемь с половиной секунд, после чего льдина вместе со Стайлзом взмыла вверх, пока не достигла мембраны входа в кафе, которая была настроена так, что пройти сквозь нее можно было только на той самой льдине. Влететь на крыльях, не приводняясь, получилось бы только при экстренной ситуации и демонстрации звезды Департамента очистки.       Отец устроился за ближайшим к стойке столиком и помимо полезного для здоровья коктейля наслаждался шоколадным шариком кристаллизованной воды.       — Пап, ты опять?! — - Возмутился Стайлз, и выхватил из-под вилки вкусняшку, — У тебя кристаллический фактор повышен.       — Я тоже тебя люблю, сын. Но…       — Никаких "но"! Если я теперь живу один, это не значит, что ты можешь есть все подряд. Коктейль с высоким содержанием фруктозы это уже поблажка с моей стороны, ты не находишь?       Ной Стилински печально вздохнул и смирился с такой своеобразной заботой единственного сына. В конечном итоге этим утром они встретились вовсе не за тем, чтобы спорить и ругаться.       — Слышал, вчера ты их все же дожал, — заметил он, отпивая из высокого бокала и с грустью провожая кусочек ледяного лакомства, исчезнувший во рту Стайлза. Тот решил, не пропадать же добру, раз отец его заказал. К ним подошла официантка и приняла у Стайлза заказ на холодный "как мое сердце" кислородный кофе с бананом и крошкой миндального печенья, после чего он снова повернулся к отцу и подарил ему сияющую улыбку.       — О, да! Видел бы ты рожу Виктории — их специалиста по связям с общественностью.       — Тебя не смущает, что она мать Элисон? Она вполне может вмешаться в их отношения со Скоттом.       — Как будто они с Крисом раньше были в восторге, что их золотая девочка встречается с простым чистильщиком, еще и инакорожденным.       — Ну, как по мне, оборотни — не худший вариант. Они хотя бы верные и всегда на стороне своей пары. Не то что эти чешуекрылые       — На Джексона намекаешь? Пап, — протянул Стайлз почти обиженно, — сколько можно говорить, не спим мы с ним!       — А мои информаторы утверждают обратное.       — А мои донесли, что кое-кто вчера после моего звонка угощал весь участок бургер-пиццей. И сам слопал три куска.       — Стайлз! Я взрослый человек и генеральный инспектор округа. Если я хочу съесть пиццу, то я…       — Заказываешь вегетарианскую. Обещай!       — Сын.       — С меня ведь станется, ты знаешь, включить ежедневные проверки в свой график.       — Сомневаюсь. Кстати, об этом. Сколько ты планируешь терроризировать судей?       — Не думал еще, — отмахнулся Стайлз, не желая признаваться отцу, что не собирается бросать ни одну из своих работ.       Конечно, Ной принял бы любой его выбор, но Стайлзу нравилась сама мысль о своей исключительности. Поэтому ни об одной из своих должностей он не думал, как о временной. И не планировал от нее отказываться в пользу другой. Он понимал, что отец вряд ли такое одобрит. Поэтому стратеговал. В конечном итоге каково это быть чистильщиком он уже знал не первый год (начал подрабатывать в участке еще со школы), а вот каково было быть судьей ему только предстояло узнать. И даже раньше, как оказалось, чем он предполагал.       Они еще не успели допить свои напитки, как на груди отца зашевелилась информационная лента. Инспектор вскинул руку, чтобы расправить ее, и тут же из-под его пальцев донесся взволнованный голос диспетчера.       — Всем постам. Спонтанное разрастание восьмой степени. Всем постам. Улицы Ясеней, Коллинза, Быков сансары в зоне поражения. Средства инструментального контроля засекли присутствие тени. Повторяю, там тень. Будьте осторожны. Три квартала требуют срочной эвакуации…       Они едва ли не синхронно вскочили и помчались наружу, выпрыгнув из пузыря бара уже с расправленными крыльями. Если затянуть эвакуацию, в лакуне вода, свободно парящая в воздухе, снова падала на землю, возвращая себе прежние свойства. Дома-пузыри не сразу, но лопались, улицы разрушались, и все, что парило наверху, оказывалось внизу, на земле. Но не в лианах и развалинах города. Пейзаж в лакуне был совершенно иной, и чем дольше она находилась на одном месте, тем глубже становилась. А чем глубже, тем страшней. И, соответственно, опаснее. Чистильщики с их спецсредствами были способны очистить неживое — землю, камни, даже воду. Но если в это время в лакуне находилась тень, она создавала такие искажения лучей света, что очищенная зона снова подвергалась заражению и остановить повторное углубление лакуны могло только вмешательство судьи, который вбирал в себя тень, считывал ее и принимал решение, достойна ли она очищения. По-настоящему очистить тень мог далеко не каждый судья. Соответственно, если процедура не могла быть проведена на месте, контролируемую судьей тень заключали в специальную ловушку из арсенала чистильщиков и относили в Корпус. Очередь на очищение, конечно, была запредельной, но раз в месяц каждый судья, начиная с шестого класса (ранг Мастер), был обязан очистить хотя бы одну тень из общей очереди. Система, безусловно, была несовершенной, но даже мизерный шанс на возвращение к жизни уже считался подарком судьбы.       Вчера Стайлз подписал трудовой договор, соответственно, с сегодняшнего дня приступил к исполнению обязанностей судьи. Поэтому, нырнув в быстро разрастающуюся лакуну, он сбросил крылья, надежно запечатав их в рюкзаке. Лакуна уже успела основательно углубиться. Под ногами хрустели осколки мембран от осыпавшихся водяных шаров. Такими они становились в зоне поражения — хрупкими и ломкими, словно стекло. Людей не было видно. После попадания в зону поражения далеко не все превращались в тени. Мертворожденные и инакорожденные практически не менялись ни внешне, ни по существу, а вот участь живорожденных была непредсказуема — могли мгновенно состариться и осыпаться прахом, могли, наоборот, превратиться в младенца, могли стать агрессивными, будучи инфицированными настоящей тенью, в общем множество не самых приятных вариантов. А могли и совсем не измениться. Это как повезет.       Он сделал еще один длинный шаг, долго выдыхая, а когда снова смог сфокусировать расплывшийся взгляд, обнаружил себя стоящим на асфальтированном перекрестке города, в котором серые бетонные коробки зданий выглядели целыми и обжитыми, ни следа лиан, но людей на улицах не было. Уши заложила ватная тишина. Это было практически дно лакуны, он это чувствовал. Не самое глубокое погружение в его жизни, но вот тот факт, что он до сих пор не столкнулся ни с живыми, ни с мертвыми, настораживал. Конечно, как и любое устройство, средства инструментального контроля могли дать сбой и принять за тень нечто, что ей не являлось, но тогда куда делись люди из тех разбившихся домов, что он видел ярусом выше? К тому же так быстро пузыри разбивались только если в лакуне, действительно, присутствовали эманации тени.       Стайлз крадучись стал продвигаться вперед. Для этого пришлось сойти с перекрестка и пробежаться до ближайшего здания, завернув за угол, за которым он обнаружил несколько покореженного машин, охваченных яркими языками пламени. И снова не было слышно ни звука, ни запаха. Где-то наверху, Стайлз был уверен, отец руководил спасательной операцией, но ее исход решался здесь, на глубине. Если приборы не ошиблись, и тень есть, ее необходимо найти и обезвредить, иначе все усилия службы очистки будут напрасны. Он прошел мимо охваченных пламенем машин. Сделал еще один глубокий вдох, задержал дыхание и шагнул еще глубже. Вот тогда в уши ввинтились звуки. Треск пожара, запах горящей пластмассы и… зараженные. Он насчитал семерых. Среди них был мальчик лет шести с сильно искаженным безумием лицом, Стайлз волевым усилием заставил себя к нему не присматриваться. Они не были той, что ему нужна. Они явно были новыми, только что зараженными, вытащить из свежих теней людей, которыми они были полчаса назад или около того — не было проблемой для него. Но если до этого не обезвредить тень, которая их заразила, то есть ту, с которой все началось, эти люди будут обречены. Они бросились на него скопом, но он увернулся, пригнулся, поднырнул и оставил их у себя за спиной. А потом побежал, не оглядываясь. Новые тени преследовали жертву, пока могли ее видеть. Так что стоило свернуть и затеряться в хитросплетениях улиц когда-то умершего города, как они отстали.       Стайлз не обладал нюхом инакорожденных, среди которых даже не оборотни могли похвастаться особой остротой чувств, но старые тени ощущал каким-то шестым чувством. Поэтому поговаривали, что мертворожденные и тени — одного поля ягоды, и до сих пор находились радикально настроенные люди, считающие, что появление лакун — их вина. Но ученые убедительно опровергали эти суеверные бредни. Вот только людям нравилось верить в страшные сказки и это, конечно, удручало. Особенно в такие моменты, как этот.       Стайлз не видел тень, но чувствовал, причем непонятно чем. Обоняние и слух, определенно, были тут ни при чем. Он мог бы пафосно сказать, что его вело сердце, холодное и едва бьющееся, как у любого мертворожденного. Но он знал, что это не оно. Просто знал и все. Невольно в голову лезли мысли о том, что они с тенями, действительно, слишком похожи, и суеверия радикалов, возможно, единственная правда. Он помотал головой, отгоняя от себя эту дикую мысль. И пошел дальше. Стоило только скрыться из вида, как инфицированные перестали его преследовать. Просто потому, что не могли видеть. Зараза тени делала их тупыми и голодными. Но до первого убийства их все еще можно было вернуть в Свет.       Он обнаружил ту самую тень в маленьком сквере, в центре которого журчал фонтан. Удивительная штука. С изменившимися свойствами воды создать водный поток, который падал бы вниз, а не воспарял вверх, не в лабораторных условиях не представлялось возможным. Так что фонтаны можно было увидеть только в лакунах. Он отделял Стайлза от тени — существа, очертаниями похожего на человека, но чье лицо и костюм невозможно было рассмотреть за постоянной рябью света вокруг него. Передвигалась тень рывками. Вот она стоит за фонтаном, а вот уже словно обошла его и оказалась на стороне Стайлза. Еще вдох, и он позволил ей пройти сквозь себя — именно так они инфицировали живорожденных, но Стайлз, к счастью, был не из их числа. Вспышка и перед его глазами сквозь секунды проносится вся жизнь той, кем эта тень когда-то была. Выдох и Стайлз делает характерный жест рукой. Вердикт вынесен. Вдох, и он опускается на колени, чтобы с кашлем и хрипом где-то глубоко в легких исторгнуть изо рта черный пепел, смешанный с измененной водой и больше напоминающий жидкую нефть. Особенно на вкус. Боже, какая гадость!       Ее звали Кейт Аржент, и он не мог ее очистить, только стереть. Потому что то, что она совершила, просто не заслуживало прощения.