В пластмассовом стаканчике

Сегодня мой счастливый день. По крайней мере, так я думал с утра. В голове стало проясняться. Я научился неплохо ориентироваться в пространстве, потому при первой же возможности, пока у соседа был сеанс с нашим лечащим врачом, пробрался в кабинет главной медсестры и позаимствовал из шкафчика две упаковки триметозина. Но, к сожалению, не успел выпить и половины. Пропажу тут же обнаружили — похоже, я не закрыл шкафчик. По мою душу прибежала одна из медсестер. Хоть я, наверное, и не был единственным суицидником, это не помешало женщине мгновенно меня вычислить. Я чуть не откусил ей пальцы, когда она на скорую руку принялась прочищать мой желудок. Потом пришел Джерард. Он помог, как выяснилось, Глории умыть мое бледно-зеленое, измученное лицо, и уложил меня на кровать. А потом началось: — Ты! Ты чертов эгоист, Фрэнк! Не знал? — ругался парень. Смотрю в потолок. Я просто хочу умереть. — Твоя тетя и кузены приходили вчера. Они очень волнуются за тебя, переживают. Тетя Маргарет плакала! Глории пришлось напоить ее успокоительными! А тебе плевать! Ты вообще ничего вокруг себя не замечаешь! Живешь в своем маленьком мире! Тонешь в с своем гребаном горе и не видишь, что столько людей страдают из-за тебя. Твоего чертового эгоизма и нежелания бороться! — он смотрит на меня. Верно, чувак, никакой реакции. Я просто хочу умереть. — Мы все переживаем за тебя, Фрэнк. Как ты можешь этого не видеть? Хотя, постой… — боковым зрением вижу, как парень ходит взад и вперед, ерошит волосы. — Я знаю! Тебе просто плевать! Я уже говорил, что ты эгоист? Так повторю снова. И сделаю это еще сотню тысяч раз! Ты эгоист, Фрэнк Айеро! Если бы твои отец и мать были живы, у них бы случился шок оттого, какой их сын на самом деле слабак и ничтожество! Им было бы за тебя стыдно! Хорошо, что они мертвы, верно? И не видят твоего позора! Грудь словно пронзает раскаленным прутом. Сердце на мгновение останавливается, чтобы в следующую же секунду принять бешеный ритм, словно заряжая меня энергией и приливом растворенной в замешательстве ненависти. Как он смеет мне такое говорить?! — Ч-что ты сказал? — я медленно приподнимаюсь на постели и смотрю на ублюдка, который нихрена не понимает. Меня вдруг одолела необъяснимая ненависть. Почему он постоянно вмешивается в мою жизнь? Куда-то постоянно таскает за собой, ковыряется в волосах, треплет, как какую-то куклу, свою личную игрушку, или, что более мерзко, сюсюкается, как с маленьким! Делает вид, что ему не плевать, притворяется каким-то заботливым папочкой! Но я-то, хоть и накачан порядочной дозой успокоительного, прекрасно понимаю, что этому извращенцу нужно… — Это не твое дело, ясно! Тебе никогда не понять, что я чувствую! Тебе никогда не ощутить всей этой гребаной боли, что изъедает, убивает меня изнутри! — я пару раз со всей силы ударяю себя по груди, выбивая воздух из легких. — Называешь меня эгоистом? А ты не эгоист, Джерард? — это первый раз, когда я произнес его имя вслух, причем с такой ненавистью, что парень вздрогнул. — Почему ты постоянно околачиваешься возле меня? Лапаешь, лезешь в мою койку? Просто признай: ты — озабоченный извращенец! И делаешь это все только ради того, чтобы залезть ко мне в трусы ночью, когда я сплю, верно? Хочешь совет? Трахни уже меня, а? Трахни, выеби от всей души, а потом отвали, в конце концов, и дай мне спокойно подохнуть! — слишком много слов, после долгого молчания язык кажется каким-то тяжелым, неповоротливым, но это не мешает мне вложить в последнее предложение столько ненависти, сколько было возможно. Всю злость, несправедливость, что не давала мне спать по ночам, продолжать нормально жить, существовать, раздражение, которое сжигало грудную клетку и копилось внутри, расплавляя органы, я вылил прямо на голову этому ублюдку. Получи, козел! Хватит делать вид, что тебе есть до меня какое-то дело! Я очень надеялся, что, может, теперь, когда я дал отпор, он наконец от меня отстанет. В конце концов, все что я хочу — это… — ЗАТКНИСЬ! — неожиданно взорвался мой сосед. Его красное от гнева лицо резко побелело, задрожали руки. — Заткнись, — чуть тише добавил он и осел на пол. Плечи парня затряслись. — Молчи, молчи, молчи… — шептал он. Я тоже примостился на свою койку. Слова отняли слишком много сил. Вот так, — думал я. — Будет знать. Он хотел, чтобы я говорил? Пусть наслаждается. Но тут вдруг заметил, что добавить-то больше нечего… все остальное, что я хотел сказать, долгое время копил внутри, просто вылетело из памяти. Телом овладела мелкая дрожь. На душе стало как-то неприятно. Мне что, его жалко? — задал я резонный вопрос. Тем временем Джерард опустил голову и закрыл лицо руками. Это все? Он больше ничего не скажет? Ну, может, хоть отстанет теперь? Черт, он что? Плачет? — Я не эгоист, я не эгоист, — тихо шептал себе куда-то в колено парень, а потом стремительно поднял на меня лицо, посмотрел прямо в глаза. Сегодня они у него были светло-зелеными. Я давно заметил, что его глаза меняют цвет. Похоже, от настроения. Когда сосед спокоен, они всегда коричневые, когда возбужден или зол — зеленые. А еще я заметил, что он плачет. Точно плачет. И совершенно этого не стесняется. — Я слишком долго думал о других. Терпел унижения в школе. Не давал сдачи. И все ради того, чтобы не беспокоить родителей, — он нервно заправил волосы за уши. — Чтобы моя мама, которая недавно пережила операцию, не волновалась, не знала о том, что ее старшего сына используют в школе, как боксерскую грушу, — парень передернул плечами. — Я даже брату ничего не говорил, потому что тот обязательно бы проболтался родителям. Ему бы и в голову не пришло, что от этого маме может стать хуже. Потому терпел. Слишком долго терпел, — он отвел взгляд. — А потом сорвался… Я не знал, что на это сказать, чувствовал себя полным идиотом, потому просто тупо сидел на своей кровати и пялился на растрепанного, жалкого соседа, сжавшегося на полу и видимо решившего выговориться. А тот продолжал: — Сорвался единственный раз и… ну, в общем ты знаешь, что за этим последовало. Ты думаешь, я не понимаю тебя, Фрэнки? Ты опять меня не слушал, — парень невесело усмехнулся. — У меня была бабушка. Она была моим лучшим другом в детстве, научила меня рисовать, петь, даже танцевать! Все что я так люблю сегодня, все эти вещи — ее подарок. Я проводил в детстве с ней кучу времени. А потом… потом, она умерла, Фрэнки. Да, дорогой. Я прекрасно знаю, каково это — терять близких людей. И мне было тяжело. Очень. Чертовски! Но я прекрасно понимал, что на этом свете еще остались люди, которым я нужен — маме, отцу, своему глупому младшему братишке… тебе. Я посмотрел в светло-карие, спокойные глаза — они опять сменили цвет. Джерард не отрываясь следил за моей реакцией. В его взгляде было столько тепла, нежности, надежды на что-то, что я не совсем улавливал, но эта надежда, вдруг заставила меня ощутить себя самым настоящим уродом и ничтожеством, ударила по солнечному сплетению, вынудив подавиться собственной желчью. Его лицо было влажным, но при этом парень не выглядел так, будто обливался тут передо мной слезами всего пару минут назад. Теплый, мягкий… любящий взгляд. Нет, нет, нет… он же не… Джерард вытер ладонями лицо, судорожно набрал в легкие воздуха и, глядя мне прямо в глаза, виновато произнес: — Фрэнки… Я… я люблю тебя, Фрэнки. Невероятная боль пронзила мое сердце, потекла по венам, достигла кончиков пальцев. Кислород перестал поступать в легкие, а потом вдруг прорвался внутрь горячей волной, прожег все внутренности, пропитал их адским, выжигающим все на своем пути пламенем. Не может быть… Слезы хлынули из глаз, я рухнул на пол, согнувшись и схватившись за живот. Черт, как же больно! Как больно! Я не мог дышать! Джерард подлетел ко мне. — Н-нет, н-нет, — рыдал я. — Я не могу, не могу, не могу… — тело одолела крупная дрожь, сердце словно решило проделать дыру у меня в груди, вырываясь наружу, во рту появился металлический привкус. — Я не могуууу… Божееее… — я не понимал что со мной происходит, и от этого становилось ужасно страшно. — Я не хочу жииить, Джерард, я не могу, не могу, не могу… — Тшшш, поплачь, поплачь, Фрэнки. Давай. Тебе станет легче, — гладил меня по волосам парень, судорожно сжимая, а я… я никак не мог заткнуться, рыдая и периодически всхлипывая, захлебываясь. Кажется, кто-то из медсестер зашел в палату, кто-то пытался поставить мне укол, но Джерард просто вышвырнул их из комнаты и запер ее изнутри, заблочив дверь одним единственным стулом, который служил нам вместо шкафа, как вешалка для одежды. Все это время моя истерика не проходила ни на минуту. — Я не могу, не могу… — Фрэнки, Фрэнки, — Джерард усадил меня к себе на колени. Мы все еще находились на полу. — Послушай меня, Фрэнки. Это пройдет, слышишь? Все пройдет. Твои родители… — Н-нееееет… — Послушай меня. Они бы не хотели, чтобы ты так страдал, малыш, — в дверь уже ломились. — Я уверен, они тебя очень любили. Представь, как бы было больно твоей маме, если бы ты пытался покончить с собой на ее глазах? — Д-дж… — Тшшшш… Тихо-тихо. Как бы ей было больно, Фрэнки… — я не видел его глаз, но в голосе слышались слезы. — Х-хват-тит… — А ведь они все видят. Твой отец, мама. Они видят, как ты страдаешь. Как ты себя убиваешь… — Перестаааань… — «Господи, Господи, Господи. Пусть он заткнется!» — молил про себя я. — Они видят, но ничего не могут сделать. Ты знаешь, каково это? — Джераааард. Заткнись, заткнись, заткнись, — я закрыл ладонями уши, но парень, не прилагая каких-либо усилий, легко оторвал руки от моей головы и сцепил их впереди своими, таким образом заключив дрожащее тело в кольцо. Внутренности горели, пульс, ударяя по вискам, болезненно стучал в голове. Меня по настоящему начало колотить. Кровь изо рта, из прикушенного языка, потекла по подбородку. И тогда я заскулил, словно пес, словно какое-то дикое животное. Наверное жуткое зрелище, но Джерард не отступал. — Когда твои родители горели там, в машине, а ты не мог ничего сделать, помочь им, вытащить из груды металлолома… — я сильно зажмурился, пытаясь прогнать воспоминания, выжечь их из памяти. Он не имеет права поступать так со мной! Откуда он вообще об этом узнал?! — Помнишь, что ты чувствовал? Что ты чувствовал, когда незнакомые люди держали тебя, как я сейчас, и не давали сгореть заживо, вытаскивая трупы своих родителей из огня. Что ты чувствовал, Фрэнки? — П-прекрати, прошу тебя… — почему он просто не заткнется? Казалось, мои легкие устроили забастовку, отказываясь работать. Я уже хрипел. Из носа текли сопли. — Запомни это ощущение, Фрэнки. Именно это чувствуют твои родители, там, на небесах, каждый раз, когда ты режешь себя, глотаешь горстями таблетки, когда ты просто убиваешь себя… у них на глазах! — Н-нееееет… — Прости, малыш, — он легонько поцеловал меня в макушку. — Ты должен жить. Не ради меня, тети, братьев. Ты должен жить ради себя, Фрэнки, и ради родителей, которые вытащили своего сына из горящей машины, пожертвовав своей жизнью. Живи ради них! Вкус крови во рту. Кислота в желудке. Адская боль в грудной клетке. Мне хотелось вырваться, выдрать все волосы с головы, расцарапать кожу, свернуть себе шею, хотелось вырезать сердце из груди, бросить его на пол и топтать-топтать-топтать ногами, пока то не превратилось бы в жалкую окровавленную лепешку. Казалось, сделай я это — и все прекратится, пытка закончится, дикое пламя покинет мое измученное тело. Но я едва ли мог двигаться. Джерард крепко держал безумие в своих объятиях и не собирался давать тому и капли свободы. Защищал носителя. А мне так хотелось… так хотелось… умереть. Освободиться. Дышать. Какое-то время мы так и просидели на полу — маленькая хрупкая фигурка и большое теплое покрывало, обволакивающее ее — пока персоналу больницы не удалось взломать дверь. К нам тут же подлетели белые костюмы. Руку пронзила острая боль. — Я ненавижу тебя, — обессиленно прошептал я. — Как же я тебя ненавижу. — А мне плевать, Фрэнки. Я же эгоист, не так ли? — шептали в ответ теплые губы. — Плевать на твое мнение. — Плевать, — тихо повторил за парнем я. — Плевать.