В пластмассовом стаканчике

Совсем недавно я познакомился (все это время я его просто игнорировал, как и остальной мир) со своим лечащим врачом. Им оказался высокий, седовласый мужчина лет пятидесяти пяти. Его глаза были такого голубого, холодного оттенка и настолько пронзительны, что казалось, этот мужчина обладал гипнозом. Через пару месяцев я уже начал более-менее общаться с другими пациентами и с персоналом (Джерард настоял), но вот смотрел в глаза нашему психиатру все еще с трудом. Однако постепенно я к нему немного привык и уже спокойно начал отвечать на все его вопросы. Пришлось рассказать о наших отношениях с Джерардом. Парень сам убедил меня, что это необходимо — поделиться всем с врачом, хотя и не очень жаловал старика. Джерард считал его малость равнодушным к своим пациентам, раз тот допустил, что меня накачивали колесами из-за нежелания идти на контакт. Тем самым док, как ему казалось, пытался оттянуть время, не дать мне возможность что-то сделать с собой. Что ж… стоило снизить дозу — и у меня тут же появились силы на это. В какой-то степени он был прав. Мистер Майклсон, внимательно меня выслушав, легко объяснил всю ситуацию. По его мнению, я уже давно начал испытывать к Джерарду какие-то чувства, но не осознавал этого сам. Когда парень признался мне в любви, внутри словно что-то перевернулось, треснуло. Док сказал, что таким образом Уэй разрушил барьер, преграду, которую я сам выстроил, отгораживаясь от внешнего мира. Подсознательно я понял, что мы можем быть вместе, так как чувства взаимны, но из-за пережитой трагедии порадоваться этому не удалось. Мозг тут же подбросил мне уверенность в том, что я потеряю Джерарда, ведь с родителями было точно так же — я безумно их любил. Именно это и оказалось толчком, вывернуло меня наизнанку и заставило вновь пережить утрату близкого человека. Тот факт, что Джерард был жив, а значит, исчезнуть из моей жизни мог в любой момент, добил окончательно. Ожидание смерти. Ожидание горя. Чувство неминуемой потери. Бах! Стена пала. Плотина взорвана. Еще в тот момент, до того, как Джи вырвал мое сердце из груди, почистил от грязи и вшил обратно, мне уже было ради чего жить. *** Оказалось, что девушка Глория, которая спасла мне жизнь, работает тут медсестрой уже около двух лет. Ей не раз приходилось откачивать суицидников вроде меня. Милая, невысокая, веснушчатая. Я был в шоке от одной мысли, как ей удалось в одиночку дотащить меня до туалета. Также Джерард познакомил меня с тем самым санитаром-рогоносцем. Им оказался молодой мужчина среднего роста и телосложения, с большими алыми засосами на шее. Он из-за чего-то очень невзлюбил моего соседа, потому на приветствие и протянутую руку гордо развернулся к нам спиной и потопал к выходу, в сторону охранной будки. Позже Джерард представил мне нашу повариху Софи — довольно стройную женщину средних лет, крошку Уилли из триста шестой палаты, с которым Уэй любил поиграть в карты, Эдмунда — охотника на вампиров и пришельцев, Энджела Мизильфта, возомнившего себя королем Англии, Китти и Клэй — мальчика с раздвоением личности, и многих-многих других обитателей этого дурдома. Парень не хотел, чтобы я замыкался в себе, не хотел также и того, чтобы я зацикливался только на нем, потому и пытался подружить депрессивного пацана со всеми своими знакомыми. А может, он просто предчувствовал, что его скоро выпишут? Но перед этим нам все же удалось побыть вместе. И под «вместе» я подразумеваю… ВМЕСТЕ. Мы занимались любовью. То есть… это вышло как-то спонтанно. Тему секса я больше не затрагивал — это очень смущало Джерарда, поэтому в одну бессонную ночь я просто пробрался в его постель и крепко обнял со спины. Парень проснулся, начал ерзать. В отличие от меня, он не привык, чтобы его так сжимали. Он повернулся ко мне лицом. Я медленно потянулся к его губам, поцеловал. Мы долго обнимались, часа два пролежали так, дыша друг другу в губы и целуясь, а потом, непонятно, каким образом, моя рука оказалась внизу, под резинкой его боксеров. А дальше… все как в тумане. Иногда я приходил в себя, например, в тот момент, когда чувствовал его язык на своей эрекции или губы на пояснице, тонкие, длинные пальцы внутри. Я шептал ему слова любви и слышал тоже в ответ. Время будто остановилось, после чего неожиданно начало бежать на всех парах. Медленно, быстро. Нежно и дико. Мы словно слились в единое целое. Я поймал себя на том, что уже не мог различить — это он во мне или я в нем. Губы везде: руки, шея, бедра. Жар. Пот. Невероятный, возбуждающий горьковато-сладкий запах. От одного этого запаха я, наверное, кончил раз пять. Это была длинная ночь. И самая прекрасная в моей жизни. Утром нас с Джерардом застукала Глория. Обычно, когда Джи спал со мной, он до обхода успевал проснуться и лечь в свою кровать. В этот раз парень не выспался. Мы дрыхли, как сурки. К счастью, Глория оказалась очень понимающей, так что сдавать нас мистеру Майклсону девушка не стала, чему я очень удивился. Странная эта Глория. А через день Джерарда выписали. Перед возвращением домой он откопал для меня во дворе больницы крупного и самого длинного дождевого червя. Выпросил у персонала пластмассовый стаканчик и, устроив для червя все необходимые ему условия, подарил питомца мне, наказав как следует за ним ухаживать. Не знаю, кто тогда из нас пролил больше слез — я или он. Но, в любом случае, Джерарду пришлось поехать домой, хоть он перед этим и устроил показательный приступ шизофрении перед доктором Майклсоном, дабы остаться со мной в больнице, что, естественно, не сработало. Помню, Джи еще шутил, что, придя в школу, снова отгрызет ухо гребаному Марку с целью вернуться ко мне, на что я спросил: «Какое именно?», а тот ответил: «Конечно же левое». «Изуродуешь ему второе ухо?» — мне было так смешно. «Нет!» — восклицал парень. — «То же самое! Может, в этот раз мне удастся его лучше пережевать, ну, чтобы его уже не зашили…» Чертов псих. Ну и как в него можно было не влюбиться? — думал я. Однако мы оба понимали, что он никогда ничего подобного вновь не выкинет. Он просто не сможет снова заставить родителей переживать. К слову, когда за Джерардом приехала машина, я был не единственным, кто проливал слезы. За проведенное тут время моего соседа все настолько полюбили, что провожать его выстроилась целая толпа из шмыгающих, красноносых, сморкающихся в носовые платочки мальчишек и парней. Я на этом фоне просто терялся. А вот персонал наоборот вздохнул спокойно: нет Джерарда Уэя — нет проблем. Для них все вошло в привычное русло. Для меня же после его ухода дни начали тянуться ужасно медленно. Завтрак. Скука. Обед. Рутина. Полдник. Уныние. Ужин. Тоска. У Глории было и так полно забот, но девушка, несмотря на это, постоянно пыталась как-то меня развеселить, взбодрить. Ничего не выходило. С пациентами общаться мне вообще было не интересно. Джерард умел найти любую тему для разговоров и с кем угодно (школа не в счет, там все было по-другому), я же оказался полной его противоположностью. Я очень скучал. Единственным утешением служил червяк по имени Джи. Да-да-да, я решил назвать его в честь Джерарда. Не в том смысле, что тот похож на жирного, длинного, мерзкого червяка, а в том, что именно Джерард подарил мне надежду, вдохновил, придал сил… спас. Червячок по имени Джи тоже дарил мне надежду… надежду на то, что сегодня пойдет дождь и не нужно будет мерзнуть на ледяной скамейке во дворе больницы. Я смотрел на Джи и думал, что у нас с ним, на самом деле, есть кое-что общее. Я тоже оказался в пластмассовом стаканчике, изолированным от окружающего мира, точнее, заключил себя в него сам, пока Джерард не вытащил меня наружу. А ведь таких людей много! Оторванных от жизни. Отгородившихся от мира, общества. Для этого не нужно уезжать куда-то в Тайгу или на Северный полюс, строить домик в глухой чаще леса. Даже среди множества людей, целой толпы можно остаться одиноким, отчужденным червячком, смотрящим на мир сквозь стены прозрачного стаканчика. Однако сказать, что это плохо, я не могу. Если только такая жизнь — жизнь в пластмассовом стаканчике — не причиняет вред, не сводит с ума. Позже я решил, что найду своему червяку друга. Если уж и жить в изоляции, хоть и со всеми удобствами и отменным питанием, то уж точно не одному. Однажды я случайно заснул прямо со стаканом — домиком Джи — в руке. Чуть не раздавил червяка, так как тот выполз наружу, но, слава Богу, все обошлось. Опять плакал. Вспоминал родителей. Как отец любил таскать ночью еду из холодильника, а мама, чтобы его разыграть, повесила на дверь цепь с замком, из-за чего папа потом на нее очень дулся и даже отказался на следующий день от фирменной маминой пиццы. Однако она все равно оставила ему кусок, который он с удовольствием съел следующей ночью. Вспоминал, как мы отправлялись в походы, ездили на пикники, устраивали званые ужины, где папа соревновался с тетей Маргарет, кто больше выпьет черничного сока, и всегда проигрывал. Прокручивал в голове и тот роковой день… Мы в очередной раз отправились с родителями за город. Стояла ясная, солнечная погода. Теплый ветер приятно поддувал через окно. Мама с отцом о чем-то оживленно разговаривали, а я смеялся над их шутками, когда у одной легковушки, которую вынесло на встречку, отказали тормоза. Водитель погиб на месте, а вот нас, прокрутив до конца обочины, отбросило на несколько метров. Оказавшись вниз головой, я не сразу смог сообразить, что произошло. Мама находилась сзади, мы с отцом спереди. Ей зажало ноги, папа был без сознания. Я сильно порезал руки. Она еле-как расстегнула мой ремень безопасности и приказала выбираться через окно, обещав позаботиться об отце. Но я не слушал, пытался ей помочь. Ничего не выходило. А потом… потом чьи-то руки вытащили меня наружу. Оттащили от машины. Я понял — чего не заметил ранее от шока — что у меня сломана нога, плюс порезаны до мяса руки, но все равно пытался вырваться, вернуться обратно. Спасти родителей. Мама кричала, чтобы меня не подпускали близко к машине, так как та начала загораться. Не вспыхнула, как спичка, а просто огонь медленно принялся окутывать покореженное железо, бак пробило, и бензин огненным коктейлем поджаривал крышу, подбирался к колесам. А дальше… крики, запах гари, паленой плоти. Кажется, я потерял сознание от ужаса. Я до сих пор не знаю, кто был тот человек, что вытащил меня из автомобиля. Кто не успел помочь родителям, так как не мог меня отпустить, нарушить негласную клятву, данную моей матери. А может, он уже все понял? Знал, что они не выберутся? Почему он не пришел в больницу навестить меня? Не мог посмотреть в глаза? И правильно. Я бы попытался его убить на месте, задушить. Я не хотел жить. И винил его, но так как отыграться было не на ком, тот человек казался мне призраком, видением, несуществующим плодом воображения. Я решил, что просто выдумал его. Я хотел умереть. Но теперь все было позади. Постепенно мне становилось лучше. Даже дышать стало легче. Будто кто-то с мясом выдрал паразита, присосавшегося к моей груди. Нет, я все еще вспоминал родителей, бывало, плакал по ночам, но отныне понимал — я их отпустил. Смирился. Начал новую жизнь. «Ты всегда успеешь умереть, Фрэнки», — говорил мне Джерард. — «Жизнь и так ужасно коротка. Не успеешь оглянуться, как уже окажешься старым пердуном с хроническим геморроем. Наслаждайся, пока у тебя его нет!» — шутил он.