я просто совру.

      Катя шумно выдыхает, затягивая волосы в тугой пучок. Оля что-то рассказывала, копаясь в небольшой сумочке, в которой она хранила косметику. Сегодня у их одноклассника была дискотека у него, Катя пригласила Серябкину, а та, не видя смысла отказываться, решила пойти вместе с ней.       — Сука, — выдыхает Кищук, когда поднимается на ноги, последний раз взглянув в зеркало. — Каждый раз мучаюсь с ебучими волосами. Сил моих уже нет, вот честно. Хоть налысо брейся.       — Ага, заводи себе двадцать три личности и будешь, как мужик из фильма… Сплит, — усмехается Оля, пихая косметичку в рюкзак, а рюкзак откидывая в сторону. — И ахуенно будет тебе жить, — Серябкина пожимает плечами, поднимаясь с кровати. Она старалась вести себя непринужденно, хотя волнение было. Да, Адиль позволил ей вытащить из себя вибратор, но Оле казалось, что за ней следят, наблюдают из всех углов, тысячи глаз.       Кищук что-то щебечет, пока влезает в кроссовки смятыми задниками, а после накидывает на плечи куртку. Катя всегда была такая: открытая, веселая, она не существовала, как иногда думала Оля о себе, а правда жила. Девушка первая выходит из квартиры, продолжая что-то рассказывать, тепло улыбаясь, а будучи на улице вытаскивая прилично помятую пачку винстона. Если Катя купила почти постоянно, то Оля в очень нервные ситуации, как например были сейчас.       Серябкина не замечает дороги до дома Мирона, как раз того одноклассника, ведь она больше увлечена рассказами Кати. Та всегда знала много о всех сплетнях, что доходили до неё, но не трепалась каждому об этом, лишь только Оле, ведь той она доверяла. А что Серябкина? Она была рада слушать подругу, уж лучше пусть улыбается и веселится, чем грустит, что бывало иногда.       У Федорова в квартире душно и людно, но Олю это не заботит. Она скидывает куртку в коридоре, проходя в гостиную, где по ушам била громкая музыка, а по углам сверкали яркие шары, освещающие комнату. У Серябкиной лишь одно желание, которое она выполнять начинает прямо с появления в комнате — напиться и забыть про Жалелова. Тот поселился в её голове, сковал тело ужасом, холодным страхом, который проникал под кожу и причинял боль.       Первый час Серябкина проводит с бокалом в руках, наблюдает за людьми, да часто ловит на себе взгляд Мирона, который будто специально часто появлялся около нее. Фёдоров неплохой парень, улыбчивый, пусть иногда и пугает своими припадками агрессии. Однажды, Кищук рассказала Оле, что у парня стоит биполярное расстройство, а родители это сильно скрывают от учителей, да и вообще всех, сама же Катя узнала об этом из услышанного разговора Мирона и матери. Серябкину это не пугало, ведь так Мирон ахуенный парень: уделяет внимание, улыбается, делает комплименты, даёт понять, что Оля ему нравится. Хотя… Это вполне может быть ради ебли. Сейчас всё ради ебли.       Серябкина опускает бокал на стол, когда вновь ловит на себе взгляд Мирона. Тот уже заметно нажрался, а значит сейчас готов на всё, без лишних слов. Оля цепляет его за запястье, дёргает на себя, утягивая в гущу людей. Ей просто хочется танцевать, несмотря на то, что тело ноет, а на теле до сих пор горят следы от рук Адиля. Серябкина забывается, танцует легко и без лишних выебонов, не пытается соблазнить или что-то ещё, даже уходит от касаний Мирона. Фёдоров касается так ласково, будто боится, вот Адиль делает иначе, будто одними касаниями даёт понять, что от него не сбежать.       Не сразу, но Серябкина сдаётся, откидывается в чужие объятия, позволяет себя увести из комнаты, напоследок встретившись с каким-то знакомым взглядом. Взглядом черных глаз, наполненных злостью, даже ревность. Адиль? Нет, этого не может быть. Его бы сюда просто не пустили. Ей показалось.       Мирон такой непривычно ласковый, он целует совсем по-детски, даже неправильно, боится, кажется, лезть под одежду Оли. Адиль совсем другой, он бы мог просто швырнуть на кровать без лишних слов и выебать так, что Серябкина вырубилась бы под ним. Девушка мотает головой, понимает, что даже сейчас, но казах не покидает её мыслей. Не покидает, когда он стелиться под Фёдорова, когда как-то наигранно стоит от его языка внизу своего живота, да также наигранно выгибается от проникновения. В какой-то момент ей кажется, что в дверях комнаты она видит силуэт Жалелова, но она ведь точно помнит, что Фёдоров закрывал дверь. Или нет?       Оля откидывает голову назад, протяжно стонет, царапает спину Мирона, чувствуя, как тот мелко дрожит. Приятно, но чувства совсем не те. Ей не хватает страсти, не хватает сильных рук, не хватает Жалелова. Тот и правда ахуенный, пусть и пугает её так часто, пусть бьёт, но у него получилось довести Серябкину до оргазма, который накрыл её с головой, заставил срывать горло от стонов и выгибаться.       Она не сразу чувствует, как Мирон отстраняется, но замечает, как смотрит на неё. Оля лишь улыбается, отстраняется от него, одевается, да, выскользнув из рук Фёдорова, выбегает обратно в гостиную, ища Катю. Та стоит у окна, целуется с кем-то, ей явно не до Серябкиной, не до её мыслей, слов. Оля дышит тяжело, успокаивает в себе странное чувство, похожее на чувство вины, да отходит к дивану. Она больше не пьёт, лишь бегает взглядом по танцующим людям, ищет тот взгляд, который заметила, когда уходила. Ей кажется, что Адиль всё знает, что нельзя было всё это делать…       — Но я ведь вовсе не его девушка. Я всего лишь…  — Серябкина шумно выдохнула, успокоив себя. Они не в отношениях, они просто люди, перед ним Оля, увы, должна выделываться, ведь вовсе не хочет проблем с матерью, которые будут хуже, чем всё, что есть сейчас.       Мирон ещё пытался вернуться, вновь тянулся, вновь целовал, пока Серябкина не психанула, оглушила его пощёчиной и просто сбежала. Её сжирал страх, мысли кричали, что Адиль всё знает и ей попадет. Оля просто хотела сейчас лечь спать, а на утро сделать вид, что ничего не было. А от того она сбежала из дома Фёдорова, спешно направляясь в сторону своего. Идти тут недолго, но страшно было всё равно. Мало ли, что за люди тут ходят?       Серябкина тихо заходит в квартиру, начинает раздеваться, чувствуя, как от выпитого кружится голова, да дрожат руки. В квартире было тихо, а значит мать и Адиль спят. А значит зря волновалась.       — Я, наверное, неправильно выразился, — этот голос раздается, как гром посреди чистого неба. — Но я сказал, что ты моя, а это значит, что ты не имеешь правда раздвигать ноги перед другими. Или ты глупая? Может мне стоит подписать тебя? Прямо на пизде написать, что ты — моя собственность? — Жалелов злится, ведь пока говорит, то чуть ли не рычит.       Оля тихо выдыхает, прижимается спиной к двери, поднимая взгляд к казаху. Тот стоит в простой майке и шортах, прислоняется плечом к дверному косяку, но выглядит устрашающе в полумраке.       — Я всё знаю. Я всё видел. Нет смысла отрекаться.       У Серябкиной неприятно сосет под лопаткой, когда она замечает, что Адиль к ней приближается. По щекам стекают слёзы. Вновь сжирает страх. Это конец.