я просто совру.

      Адиль хватает девушку за локоть, дёргает на себя, а затем тащит за собой. Как оказалось, но матери дома не было, её задержали на работе, поэтому квартира была свободна и не нужно было тащить девушку на этажи выше. Жалелов затаскивает девушку в комнату, злится, ведь та яростно сопротивляется, вырывается, царапает его руки, что-то громко кричит. Казах швыряет Олю на кровать, не даёт с неё слезть, тут же хватает за щиколотки и тянет к себе, опускаясь между её ног, с силой ударяя по щеке.       — Заткнись! — Жалелов впервые повышает голос, ведь до этого он был абсолютно спокоен. — Заткнись, слышишь? Я найду чем заткнуть твой рот, поверь мне и лучше не рискуй. Ты и без того в беспомощном положении, — Адиль выдыхает тяжело, затем оглядывает девушку, принимает тот факт, что она успокоилась. Грубая сила не всегда выход, но иначе эта девчонка не понимает.       Казах забирается горячими ладонями под футболку Оли, дёргает наверх, избавляясь от ненужной вещи, откинув её на пол, следом летит и юбка. Адиль наблюдает за тем, как рёбра девушки дрожат от частого дыхания, но остаётся безэмоционален. Он поднимается с постели, отходит к шкафу, долго роется в нём, а после вытаскивает крепкую верёвку. Оля не первая, кто попадается в его ловушку, не первая, кто тщетно пытается сопротивляться, думая, что сможет одолеть Адиля. Жалелов берёт девушку за запястья, дёргает резко вверх, обматывая верёвкой тонкие запястья, а затем закрепляя их, завязав у изголовья.       Серябкина тяжело дышит, жмурится, выгибается в спине, чисто на животном рефлексе дёргая руками. Она опускает взгляд на Адиля, вжимается в постель, когда чувствует его руки на своих бедрах, закусывает губы, когда тот цепляет пальцами нижнее бельё, тянет вниз. Ей становится жарко, горло сушит, а тело бьёт дрожь. Она не может контролировать эмоции, показывает всё наслаждение, забывая обо всех своих словах, которые кричала, пока её тащили к дивану. У Жалелова такие резкие и грубые касания, от которых хочется скулить, просить ещё, несмотря на страх или боль. Оля и сама не понимает, что ей это начинает нравиться.       Девушке кажется, что она на ебучем солнце, ведь волосы на затылке становятся мокрыми. Адиль её не касается, вновь пропадает, а она и не замечает куда, пока по животу не чувствует удар, от которого вскрикивает. Это не ладонь, не ремень, это больше похоже на что-то… Это плётка. Самая настоящая плётка. Оля шумно дышит, выгибается в спине, сквозь шум слышит два слова «раздвинь ноги» и повинуется. Жалелов сводит её с ума, доставляет удовольствие лишь только своим присутствием, хотя это может играть алкоголь в теле Оли.       Жалелов наблюдает за лицом девушки, за её телом, понимает, что та получает наслаждение, что ему вовсе не нравится. Она должна понять свою ошибку, должна почувствовать боль, а не удовольствие. Как только Оля раздвигает ноги, то, не рассчитывая силы, Адиль бьёт её плеткой по влагалищу. По вскрику понимает — больно, поэтому бьёт ещё раз, ещё сильнее. Серябкина резко сдвигает ноги, всхлипывает, стараясь прижать их к себе.       — Непослушание карается большой болью, — скрипит Адиль, после чего откидывает плётку, находя взглядом ремень, беря в руки.       Серябкина явно пугается, шепчет что-то, вновь разводит ноги, но Жалелов не знает такой эмоции, как жалость. Он размахивается и бьёт девушку по низу живота ремнем, от чего та выгибается, начиная выкручиваться по постели, переворачиваясь на живот. Так даже лучше. Адиль вновь бьёт, бьёт по ягодицам, а прежде, чем Оля успевает перевернуться обратно на спину, он бьёт её между лопаток кулаком, заставляя рухнуть на постель. Девушка скулит, но повинуется, повинуется, когда Жалелов приказывает встать в коленно-локтевую позицию. Он вновь бьёт по заднице, с такой силы, что сам ощущает эту боль, но не жалеет. Заслужила.       Серябкина жмурится, кусает подушку, визжит в неё же. У казаха тяжёлая рука, он бьёт больно и сильно, а сейчас о вовсе играется, замахивается, но не бьёт. Оле думается, что на этом всё, что она отстрадала, но вот вновь звучит приказ. В этот раз он переворачивается на спину, проскулив, ведь ягодицы горели. Будут синяки.       — Бить буду двадцать раз, — произносит казах, переводя взгляд на лицо девушки, которая смотрела лишь в потолок. — Услышу хоть писк — штрафной удар. Уяснила?       — Да… — Оля выдыхает судорожно, а после чуть сжимается. — Папочка… Да, папочка.       Казах бьёт по ребрам, больно, но Оля терпит, выгибается, кусает губы, но упрямо молчит. Молчит и на следующие удары, захлебываясь слезами. Не хочется лишней боли, а значит лучше перетерпеть. Она ведь и сама чувствовала опасность, когда шла с Мироном, когда строилась под него, а значит виновата сама. Последний удар приходится по груди, девушка с силой дёргает руками, раскрывает губы, но не издает и звука, кричит беззвучно.       Адиль откидывает ремень на место, снимает майку, да опускается между ног Оли. Та крупно дрожит, плачет, а Жалелов поддаётся на единственный порыв нежности: сцеловывает слёзы, будто хвалит за послушание. Он обхватывает тонкую талию руками, прижимается стояком, сквозь шорты, к влагалищу девушки, подается вперёд, тот чего та шумно вздыхает. Казаху нравятся эти эмоции, нравится ловить момент, когда девчонка находится на грани наслаждения, но и боли.       — Скажи, чего ты хочешь. Я хочу это слышать, — шепчет Адиль, вновь поддаваясь к девушке бедрами.       — Тебя, — почти не слышно выдаёт в ответ Оля, подрагивая. — Я хочу тебя, папочка, — она не может контролировать свои чувства, желания, а от того говорит всё это.       Адиль говорит лишь тихое «хорошая девочка», после чего стягивает шорты и боксеры, да без лишних прелюдией входит в Олю. Та выгибается, вскрикивает непозволительно громко на первом толчке и сильно сжимается. Жалелов теряет голову от такого, двигается ритмично, сильно, грубо, видит, что его девочка получает наслаждение от этого. Он остаётся полностью доволен. Оля усвоит это навсегда, усвоит, что не имеет права спать с кем-то, кроме Жалелова.       Казах доходит до пика неожиданно быстро, он выходит, да кончает девушке на живот. Оля давно уже кончила и не один раз, а от того сейчас шумно выдохнула, запрокидывая голову назад. Её глаза закрывались, она была на грани отключки, а внутри Адиля так и горела животная страсть.