angelus..!

По стеклу топтался редкий, затянувшийся дождь. Отбивая мелкой дробью, он складывался в мягкую баюкающую мелодию, от которой веки становились свинцовыми. Сильно клонило в сон. Азирафаэль напряженно моргнул, стараясь отогнать от себя мягкую вату сонливости. Лежащая перед ним книга плыла, превращалась в диковинное акварельное пятно, а дождевая дробь все билась о стекло... — Что читаешь, ангел? Сон соскальзывает, и омега часто-часто моргает. Перед ним, оперевшись о стол острыми локтями, оскалив ряд зубов, в своих привычных, немного нелепых темных очках стоит знакомый альфа. Сейчас огненный ежик чужих волос кажется почти ослепляющим. В библиотеке пусто — периодически чья-нибудь тень бесшумно скользнет между стеллажей, приблизится к столу библиотекаря и, выслушав ряд наставлений, убежит прочь, обратно, в громкий мир. Азирафаэль давно заметил, что многое в помещении зависит от наполняющих его людей. Библиотекарь словно и сам состоял из своих книг. Он был сер и немногословен, из-под темной челки глядели два озерца-глаза, мутноватые от природы. И сама библиотека подстраивалась под своего хозяина: обезличивалась, серела и привыкала молчать. Оттого, возможно, так легко альфа порвал эту тонкую пленку серости. Своим голосом, звучным и бархатным, своими волосами, несуразностью и уверенностью. Азирафаэль спрятал дрожащие от волнения пальцы под столом, тяжело выдохнув. — Я... Просто взял наугад. Юноша поморщился, скосив взгляд. Он знал вопрос, вертящийся на языке альфы. Отчего бы не брать книги домой, как это делают все, и не мучиться в здесь, на неудобных скрипучих стульях? Ответ был прост, и его омега стыдился. Он помнил, как тяжело было найти книгу в старом, родительском доме, помнил, как до боли было радостно читать что-то новое. А потому сейчас не только не мог держать книг дома, но и даже не забирал их из библиотеки, чтобы не лишать других возможности прочесть что-то. Однако рассказывать это было и сложно, и неловко. К удивлению Азирафаэля альфа ничего не спросил и лишь хмыкнул, присев на край стола. Он скользнул взглядом, спутанным стеклом черных очков, по строчкам и, словно отвечая самому себе, кивнул. — Меня зовут Кроули, — улыбка, появившаяся на смуглом лице альфы, казалось, вобрала в себя все помещение, настолько она была яркой и притягивающей взгляд. Азирафаэль коротко выдохнул свое имя и не надеясь, что его услышали. Внимание начало неприятно тяготить. — Извини, мне пора, — неестественно, чересчур спешно омега поднимается, роняя что-то на пол, и неловко, словно собственные ноги внезапно оказались чужими, бредет в сторону выхода, почти машинально положив книгу на стол сдачи. Стоило омеге выйти, как библиотекарь разразился громкой, неприятной тирадой, которая затронуло все, начиная от неуместно громких разговоров и заканчивая слишком ярким цветом волос. Кроули слушал с искренним интересом: отчего, интересно, изрыгания проклятий не начались раньше? Можно было подняться и выйти, но альфа решил позволить мужчине вдоволь поругаться и посетовать, погрузившись в тяжелые размышления, о которые сетования разбивались, как о гранитную стену. Азирафаэль не то чтобы был некрасивым, но и взгляд не приковывал. Внимание альф не было сосредоточено на нем. Это злило. Кроули не нужен был юноша, ему было нужно признание и восторг, привычные для глаз влюбившегося омеги. И альфа знал, что сможет этого добиться. Что-то язвительно сплюнув в ответ на возмущения библиотекаря, чем вызвав волну очередных проклятий, Кроули и сам поспешил к выходу. Взгляд под очками влажно блестел от странного внутреннего возбуждения.

* * *

На город навалилась ночь, тяжелая и душная, полная прохладной мглы. Фонари едва справлялись, разгоняли тени на несколько метров, сверкая пламенными пяточками. Влажно блестели небеса, оголенные разорванными слишком долгими ливнями тучами. Азирафаэль сидел на кровати, застеленной белоснежным пушистым пледом. Вся его фигура выражала высшую степень дискомфорта и боли: напряженные плечи заострились, глаза, даже в полутьме, блестели от страха. Пугало все: стены, кажущиеся слишком узкими, окна, в которых могло отразиться что-то страшное, свои руки, похожие на пауков. По бледным щекам струились слезы, оставляя влажные, горячие дорожки. молись молись молись грешный сукин сын Сердце пропускает удары и рвет грудную клетку. у тебя его чертовы глаза глаза этого грешника молись Слышится крик, дикий и невозможный. Азирафаэль рушится на пол, кусая руку до крови, до вмятин от зубов, пачкая слюной рукава ночной рубашки. Он один, один, призраки прошлого не уйдут, страшно, страшно...

* * *

Кроули сидит на балконе, тяжело прижав холодную ладонь к раскаленному жаром лбу. По вискам струится пот, в пальцах тлеет угольком сигарета. Общежитие дышит своей жизнью, смеется и кричит, поет и мнется. Комнаты его пропахли потом и алкоголем, пьяным развратом и молодой глупостью. Ноги ломала болезнь, скручивала кости, разрывала мышцы. Она не давала спать, она заставляла ночами грызть подушку, рыдать и стонать от боли. Таблетки почти не помогали. Альфа не был готов согласиться пересесть в инвалидную коляску, как ему советовали врачи, сетуя на то, что он упрямостью добьется паралича. Кроули всегда отвечал, что лучше уж пару лет ходить самостоятельно, чем всю жизнь прозябать как немощный. Вязкая слюна ест губы, и юноша сплевывает, потушив сигарету об оконную раму.

* * *

Ночь продолжает клубиться тьмой, наваливаться ледяными дождями и грызть небеса.