angelus..!

Потому что Я прощу беззакония их и грехов их уже не воспомяну более Ангел ангел исцели Белая тога, содранные в кровь пальцы, и кислый, отвратительный запах ладана, выедающий глаза. Колени, ноющие от молитв, губы, обожженные шлепками отцовских рук, и глаза, всюду, наблюдающие, следящие, оценивающие. Азирафаэль рано был лишен детской резвости. Ее сковали цепями, обязанностями, библией и иконами. Он был обязан страдать за весь мир, он был Ангелом, посланным Богом, агнцом. Запреты стали частью его существа. С детства он знал: бегать, кричать или смеяться нельзя. Это было не по-ангельски, это было слишком приземленно. Книги, исключая, разумеется, священные, тоже были под запретом. Хорошо запомнился стан младшего отца. Легкий, утянутый белыми одеждами, холодный и почти каменный: он никогда не называл себя его отцом. — Ты сын Бога! Никто из людей не родственник и не ровня тебе! — шептал он, сощурив раскосые, узковато-серые глаза. Старший Отец... Отец всегда был далеко. Он ассоциировался с красным, со вспышками, с болью. Взмахи руки и боль, тягучее страдание во славу веры. Лица его Азирафаэль не помнил. Помнил руки, терпкие и грубые, пахнущие работой и грязью. У сектантов на заднем дворе был свой небольшой огород. Его Ангел любил больше всего. Там было спокойно. Можно было тихо, пока никто не глядит, разлечься под раскидистым кустом малины, накрыть глаза пальцами и слушать птиц, ветер, играющий с колокольчиками у входа. Иногда за забором что-то гремело, но быстро уносилось прочь. Только потом мальчик узнал, что это были машины. После — мольба, крики, истязание. Затем молчаливый ужин. Азирафаэля никогда не кормили при всех. — Когда ты наконец оставишь все человеческое! Ангелы не едят! — шипел отец, ставя на пол тарелку. Несколько кусочков овощей и стакан воды. Его не морили голодом, но ему всегда не хватало. Азирафаэль помнил стеллажи с книгами, помнил дождь, ударяющий крошечными лапками крышу, помнил светящиеся в темноте иконы, помнил боль в пальцах и синяки, помнил все молитвы, но совсем не помнил лиц. Секту отыскали на десятом году жизни Азирафаэля. Глав арестовали, жертв отправили либо в психиатрические клиники, либо в реабилетационные центры. Детей, в том числе и Азирафаэля, направили в детские дома. Телевизор окрестил это как неприятность, с которой удалось справиться. Которую убрали. Разрушили секту, забрали детей, помогли жертвам, сняли иконы и белые тоги. Но залечили ли шрамы на сердце? Заставили ли забыть выжигающие губы молитвы? Вернули ли детство, потерянное между страниц библии? Азирафаэль знал, что ему никогда не забыть то, что было. Воспоминание становилось слабее, выцветало и таилось в складках одеяла. Но иногда оно выпрыгивало и душило, жрало кошмарами... Врачи и таблетки помогали. Но ненадолго.

* * *

— Тебе точно лучше? — блондин надламывает брови, глядя на бледное, влажное лицо альфы. Тот кивает, прикрыв глаза. Нашарив очки подле себя, нацепляет их. — Вполне. Тут идти недалеко до общаги, потерплю. Несколько минут молчат. Альфа — отдыхает, Азирафаэль — размышляет, как поступить. — Знаешь, — наконец выдыхает омега, моргнув, но не оторвав взгляд на трепещущего на земле ошметка газеты. — Очки тебя уродуют. — Да? — Кроули осклабился, нарочито, подчеркнуто развязно откинувшись назад. — А ты думаешь, зачем я их ношу? Ответ не приходил на ум, и омега молча принялся колупать пальцем осекшуюся краску на скамейке. Уходить было невежливо, но и поддерживать разговор не хотелось. — Азирафаэль, — тихо зовет Кроули, и омега чувствует, как странно щеки наливаются обжигающим жаром. Это замечает и альфа. Удивленно, не веря своим глазам он наблюдает за тихим, робким смущением собеседника. Оно казалось... Искренним. Настоящим, не вымученным ради образа нежного ангела, а идущим из глубины, таким, каким оно должно быть. Азирафаэль был... нежен. — Н-ну? — омега поднимает наконец голову, продолжая прятать взгляд. — Ты... красивый. Тишина звучит сломленно и нервно. Азирафаэль подскакивает, нервно сжимает пальцами свою сумку и старается отыскать хоть что-то, на чем можно задержать взгляд, хоть что-то, что поможет сохранить спокойствие голоса. — Раз.... Раз тебе правда лучше... То мне пора, поздно уже. Как... Как дойдешь, напиши мне. После — цокот кроссовок по асфальту. Кроули долго смотрит вслед, прежде чем тяжело подняться на ноги и странно, как-то припадая на обе стопы, двинуться в сторону общежития. Дома альфа привычно отвечает на подкол соседа и плюхается на постель. В террариуме красиво засеребрилась чешуя, когда змея подняла голову и влажно уставилась на своего хозяина с каким-то молчаливым укором. Тот, не обращая внимания на возмущения соседа, достал ее и уложил на своем животе, позволяя свернуться в клубок. Подтянув к себе телефон, Кроули недовольно нахмурился. Страницы Азирафаэля он не знал. Последующий час прошел в просмотре групп, связанных с ВУЗом, долгом и немного нудном. Наконец альфа наткнулся на страницу юноши и невольно дрогнул, отчего змея на животе шевельнулась. Странное, цепкое чувство поселилось внутри, и оно только росло.